Перейти на сайт Союза фотохудожников Приднестровья

На "союз" можно кликнуть

 

 

  

 

Разделы сайта

Новые путешествия

Путешествие 25

Черница. Обочина

 

Путешествие 24

Бросок на север

 

Путешествие 23

Крест.

Предварительный финал

 

Путешествие 22

Крест. Продолжение

 

Путешествие 21

Таинственный крест

 

Путешествие 20

В Ташлык с гимназистами

 

 

 

 

 

Топ-10  Популярные размышлизмы

Размышлизм 10

Серийный краевед и знатный путеводитель В. Кудрин

из города Бендеры

 

Размышлизм 11

Декаданс в приднестровской фотографии

 

Размышлизм 12

 Срамные танцы на костях

 

Размышлизм 29

Нас с тобою нае@али

 

Размышлизм 27

Страна Канцелярия

 

Размышлизм 1

Культура: полный песец

 

Размышлизм 24

Приднестровские СМИ

жгут нипадецки

 

Размышлизм 16

 Детская фотография. Возвращение?

 

Размышлизм 28

Академик и сказочные долбо@бы

 

Размышлизм 32

Культур-хальтур, или халтура на законодательном уровне

 

Размышлизм 33

Журавли

 

 

 

 

 

 

 

Путешествие №26

Путешествие за два моря: Израильщина

 

Все рассказы на тему путешествий, я давно заметил, начинаются до крайности банально: что-то там о самолете, о взлетной полосе и уставшем голосе первого пилота. Вот и у меня, как я ни пыжился, ничего путного в этом смысле не получилось. Итак.

Когда все расселись по местам и подержанный «боинг» украинских авиалиний «АэроСвит» точно по расписанию в 9-00 стал, поскрипывая, выруливать на взлетную полосу, в динамиках зашуршало, и простуженный голос командира корабля поприветствовал пассажиров и сообщил, что в Тель-Авиве сейчас хорошая погода и температура воздуха в аэропорту Бен-Гурион  достигла 26 градусов выше нуля. Это стало моим первым впечатлением об Израиле, полученным в салоне самолета, еще даже не оторвавшегося от одесской земли: менее трех часов назад перед кучурганской таможней я любовался из окна автомобиля розовым от света еще не взошедшего солнца инеем; на завтра же молдавские синоптики уверенно обещали мокрый снег и гололед.

Международный аэропорт «Одесса».

 

От иллюминатора меня отогнала бойкая неестественно огненно-рыжая одесситка бальзаковского возраста и бальзаковской же внешности стенаниями по поводу того, что ее дико укачивает вдали от окошка, и что я могу горько пожалеть, если немедленно не поменяюсь с ней креслами. Рассудив, что, учитывая маршрут нашего лайнера, проходящий над двумя морями – Черным и Средиземным – смотреть все равно будет не на что (а Турция – сколько той Турции!), я неохотно уступил ей свое место с видом на море. Едва плотно устроившись в моем законном кресле, еще до взлета, моя соседка уронила голову на свою обширную грудь и мирно задремала, иногда заваливаясь на меня, но, врать не буду, тут же, стоило мне только несмело пошевелиться, не просыпаясь, придавала своему торсу относительно вертикальное положение. Иногда, когда самолет, маневрируя, кренился на левый борт, в небольшую щель иллюминатора, не заслоняемую абрисом моей спутницы, ничего не было видно: летим над морем, понимал я. Наконец, во время очередного крена неожиданно  близко показались заснеженные горные пики и хребты; чуть поодаль из дымки огромным пугающим фурункулом высовывался какой-то потухший вулкан. Историческая родина сына турецкоподданного, мелькнула мысль. Во время следующего визуального контакта с землей можно было наблюдать острую, как рог нарвала, северную оконечность Кипра, всю его турецкую часть.

 

Самолет стал заметно снижаться. Когда до посадки оставалось минут 20, на связь снова вышел командир экипажа, поблагодарил нас, пассажиров, за то, что мы выбрали рейс именно их авиакомпании (можно подумать, у нас был выбор!), и порадовал новостью, что температура воздуха в аэропорту назначения поднялась до 29 градусов. Соседка зашевелилась, подняла голову, более или менее освободив обзор окрестностей: невдалеке сверкала вершиной, заснеженной почти до подножия, огромная гора. Соотнеся увядшие знания географии с реальностью происходящего, я понял – Хермон. Пока я вяло рассуждал на тему, однокоренные ли слова Херсон и Хермон, самолет выписывал в небе какие-то замысловатые кренделя, как будто уворачиваясь от ракет класса «земля-воздух»: в иллюминаторе мелькали то море с десятками яхт, то небоскребы,  то поля пшеницы, то какие-то кибуцы, потом опять море-небоскребы-поля. Наконец с пугающим хлопком выпустились шасси (я все время нервно дергаюсь при этом: звук такой, будто от самолета отваливается что-то очень существенное), и земля стала стремительно приближаться, одновременно сильно ускоряясь и в горизонтальном направлении. Мягкое касание, благодарные аплодисменты публики. Самолет застыл. Неожиданно быстро (как-то летом в международном (!) аэропорту Домодедово – еще при старом режиме – мы прождали приглашения к выходу часа полтора, почти столько, сколько летели; летом!) люк самолета отворился, и мои попутчики, подталкивая друг друга, стали в нем исчезать. Слегка испуганно (капстрана!) вышел и я. Привычного трапа не было, был какой-то длиннющий хобот, ведущий, как оказалось, прямо в зияющую пустоту здания аэровокзала. Первая мысль: какой ненормальный так натопил в этом хоботе?! Мысль вторая – солнце! Это температура воздуха снаружи 29 градусов, а в этой металлической трубе уж точно выше!

      Международный аэропорт «Бен-Гурион». 

 

Аэропорт Тель-Авива им. Бен-Гуриона для нас, привыкшим к «международным» аэропортам Кишинева, Одессы, на худой конец, Внуково – это нечто циклопическое (правда, как после сказал мне один знакомый израильский мальчик, весь он может спрятаться за барной стойкой буфета франкфуртского аэропорта). Какие-то гигантские, полупустые, не считая семенящих пассажиров нашего рейса, площади и объемы, «бегущий тротуар» («эскалатор», везущий не вверх-вниз, а вперед), редкие указатели на иврите и на английском, что для меня, отличника боевой и политической подготовки, разницы не составляло, разве что во втором случае я узнавал отдельные буквы. 

Тот самый «бегущий тротуар».

 

Я мудро влился в стайку своих попутчиков в надежде, что хоть кто-то из них ориентируется в чреве этого ангара.  Вдруг – огромный, как и все здесь, зал с какими-то будочками; народец, смотрю, в очередях к этим будочкам не только с нашего рейса: крикливые то ли американцы, то ли англичане, то ли австралийцы, смурные немцы, суетливые итальянцы, много негров. Шевеля губами, складываю латинские буквы, написанные на будках: получается «паспорт контрол» и еще что-то, не несущее для меня никакого смысла. Ну что ж, думаю, паспорт контрол, так паспорт контрол. Выбираю очередь покороче и движущуюся почему-то побыстрее, при этом еще снисходительно думая: иностранцы какие-то тупые, честное слово, становятся в эти длинные, медленные очереди. Через две-три минуты – я у окошка. С гордостью, как учили в школе, протягиваю туда свою краснокожую российскую паспортину. Девушка за стеклом, симпатичная блондинка, без особого трепета берет мой паспорт и спрашивает, где мой израильский паспорт (разумеется, по-русски, иначе бы я не понял). Откуда, говорю, у мя, грешного, израильский паспорт, российский и то с грехом пополам справил. «Так это же окошко, – говорит девушка, – для израильских граждан, вон же написано» – она тычет пальчиком вверх, где, действительно, кроме «паспорт контрол», что-то написано еще. На что я резонно, как мне показалось, возражал, что написано-то оно, может, и написано, но на каких-то непонятных мне наречиях.

 

Вот, скажи мне, читатель, «рожденный в СССР», каким ты представляешь себе результат этого «конфликта интересов»? Симпатичная девушка трансформируется в ведьму и с чувством собственной значимости указывает наманикюренным перстом на те длинные очереди, которые я высокомерно игнорировал, и веско говорит: «В таком случае, вам туда»? А вот и нет! «Моя» девушка пожала плечиками, жмакнула в паспорте какой-то штемпсель и сказала: «Добро пожаловать в Израиль». Точно, подумал я, капстрана! Если честно, этот «случай на границе» останется у меня самым ярким, самым неизгладимым впечатлением об Израиле. 

Тот самый Бен-Гурион в аэропорту его имени.

 

Несмотря на такой неожиданный прием, я бдительности не терял: у меня в багаже, полученном в соседнем с «паспорт контрол» зале, находилось, страшно сказать, несколько бутылок молдавского и приднестровского спиртного различной крепости и выдержки, килограмма три букуриевских конфет и, главное, два десятка засушенных днестровских таранек и три дубовых веника для бани – а это уже, по нашим меркам, если не статья, то уж точно длительный карантин с последующей обязательной конфискацией. А «оружие-боеприпасы-наркотики»? А личный досмотр с обязательным обследованием внутренних естественных полостей?

Обреченно бреду по привычному уже своей огромностью коридору,  сжимая в руке отрывные талоны багажных бирок – уж это-то, не получил ли я чужой багаж, проверить должны! Толпа людей (задержанные – мелькнуло). От толпы отделяется смутно знакомая сутулая фигура с почему-то седой головой. Миша! Обнимаемся: как ты, пес, постарел! А ты помолодел? Как я рад! А я как рад! Но тревога не отпускает: когда же обыск-то? Это же Израиль, тут же на каждом шагу… Как потом объяснили мне знающие люди, в службе безопасности аэропорта, и не только, работают такие лютые волки, что содержимое твоего багажа они читают по твоему же лицу. И я, знаете, верю.

Вышли из здания аэровокзала покурить. Долго рыскал: везде асфальт, каменные плиты. Наконец, нашел какой-то палисадник за кустами самшита, перелез через эту живую изгородь, постоял, стараясь проникнуться, на святой земле.

 

 

ДЕНЬ ПЕРВЫЙ. ТЕЛЬ-АВИВ

 

Мои старые друзья, Миша и его жена Сусанна, имевшие неосторожность пригласить меня в Израиль на неделю Песаха, подготовили целую культурную программу, первым пунктом которой  была экскурсия по этому второму по величине израильскому городу в сопровождении персонального экскурсовода. С присущей мне деликатностью я объяснил им, что воспользовался их любезным приглашением не для того, чтобы меня, как неразумного барана, таскали за собой на шворке пусть и самые распрекрасные гиды, что я фотограф, а не турист, и мне не нужны советы типа «идите сюда, я вам покажу место, откуда ВСЕ снимают». Но так как гид уже был заказан, оплачен и должен был объявиться с минуты на минуту, мне пришлось обреченно смириться с перспективой во многом потерянного съемочного дня.

Подъехавший вскоре в аэропорт «дипломированный экскурсовод», как значилось в его визитке, оказался приятным молодым человеком в кожаной ковбойской шляпе и хвостиком на затылке по имени Илья. Ребенком его вывезли из Риги, и поэтому он разговаривал по-русски с легким латышским акцентом, вообще каким-то дико нереальным здесь; кроме иврита и русского, по его словам, он владел английским, французским, итальянским, испанским, португальским  и немецким, а также в настоящее время изучал то ли китайский, то ли японский. Я заранее предупредил его насчет своего нетипичного для туриста поведения и попросил не обижаться и не обращать внимания на мое собачье рыскание в поисках сюжета, а полученные за работу денежные средства отрабатывать на моих спутниках, благо, за свои 14 лет жизни в Израиле они были в Тель-Авиве всего пару раз,  да и то по делам. Сначала Илья мужественно пытался выполнять свою работу, но потом, видимо, плюнул, и мы до самого вечера просто, болтая ни о чем, бродили по городу.

Мой друг Миша, в миру Михаил Семенович,

по советскому паспорту Моня Суньевич, на фоне Тель-Авива.

 

Есть широко известная в наших краях восточная мудрость: Хайфа работает, Иерусалим молится, а Тель-Авив отвисает (правда, по искреннему смеху и одобрительным возгласам членов нашей маленькой туристической группы я понял, что с этой истиной знакомы далеко не все жители Израиля).

Так вот, Тель-Авив-таки действительно отвисает в полный рост. Во всяком случае, в том районе, где нам удалось побывать: более или менее активные и целеустремленные передвижения осуществлялись только туристами, туземцы же томно возлежали в большом количестве разнокалиберных кресел самого различного предназначения и степени сохранности; причем кресла с развалившимися в них тель-авивцами  могли стоять как в тени пальм (!) и других, не знакомых мне, деревьев, так и на тротуарах, а особенно на проезжей части улиц. Были, конечно, и граждане, сидяще-лежащие на городских лавках, на траве газонов или просто на теплом асфальте, но таковые составляли меньшинство.

Местный бомж: тачанка на втором плане  его передвижной дом.

 

Кто-то все-таки вяло, через силу работал, показывая зевакам-туристам фокусы или пуская громадные мыльные пузыри, но в этих редких тружениках что-то неуловимо напоминало культурных гастарбайтеров  из других городов или даже стран. Во всяком случае, все уличные музыканты исполняли некие попурри, в которых угадывались «Утомленное солнце», «Шаланды полные кефали» и «Семь-сорок», продавали компакт-диски со своими записями с вкладышами, изготовленными в явно кустарных условиях, на русском языке, и разговаривали между собой и с публикой по-русски.

Какой-то музыкальный фестиваль.

 

Город, если не считать района с небоскребами и относительно большого количества людей, разговаривающих на иврите, до боли напоминает Одессу. Причем, если в Одессе район типа Екатерининской и Пушкинской улиц, Приморского бульвара с одной стороны  и район Пересыпи с другой  – две большие разницы как в географическом, так и в ментальном смыслах, то в Тель-Авиве аналогичные районы – в соседних кварталах, при этом Пересыпь, Дорога Котовского, как мне показалось, преобладают.

 

Особая гордость Тель-Авива – древний город Яффо, который является с недавних пор (для  Яффо с его почти 4000-летней историей 60 лет – это не то, что недавняя пора, это буквально вчера) частью большого города, который так и называется – Тель-Авив-Яффо. Говорят, Яффо – один из самых древних постоянно существующих (есть, оказывается, и такой термин) городов мира. С каким-то, не стесняюсь этого, трепетом я входил под стены этого свидетеля еще ветхозаветных времен. И был самым жестоким образом разочарован. Помните в фильме «Кин-дза-дза» планету, где из плюкан и ханудян  кактусы делали? Вот такой сейчас Яффо: вымороченный, выхолощенный, стерильный муляж якобы древнего города, обезображенный стремлением местных властей «сделайте нам красиво».  Мумия вождя мирового пролетариата по сравнению с этим эрзацем выглядит куда более живой и непосредственной. (Забегая вперед, скажу: это единственное недоразумение такого рода из всего, что мне довелось видеть в этой стране; все города, новые, старые и очень старые, полны, чтобы не сказать, переполнены жизнью, светом, звуками и запахами. «Минуй нас пуще всех печалей и барский, в смысле тель-авивской городской управы, гнев, и барская любовь.»)

 Кукольная улочка древнего Яффо.

 

Гораздо более выигрышно в смысле полноты жизни, кипения эмоций и страстей выглядит примыкающая к «старому городу» барахолка. Здесь меня по-настоящему облаяли, яростно и беспощадно, первый и, надеюсь, последний раз в Израиле (надежда туда когда-нибудь вернуться теплится; я даже, стыдясь, незаметно уронил в Средиземное море с высокой набережной монетку достоинством в один шекель): у лотка с каким-то секонд-хэндом сидел щекастый мальчик лет 17-ти и, громко хлюпая, поедал что-то из пластмассового судка («люба мамина!»); я привычно, не замедляя шага, дважды тихо, как я думал, щелкнул затвором фотокамеры. У мальчика, вероятно, оказался абсолютный слух. Не успел я удалиться и на пять шагов, как сзади раздался рев белого медведя в теплую погоду: «Вы зачем меня сфотографировали, немедленно сотрите!» – мальчик, расплескивая из судка подливу красного цвета, несся за мной. За ним еле поспевала его, как я понял, мать центнера на полтора с воплями: «Сволочь! Ты уже неделю тут ходишь и фотографируешь моего сына! А вот я сейчас полицию позову!» Памятуя, что пребываю на территории другого государства, пусть и дружественного, и не желая обострения международной обстановки, я осторожно возразил, мол, мадам, какая неделя, я всего несколько часов, как приземлился, могу авиабилет показать…  На что моя оппонент в резких выражениях дала мне понять, что в той спецслужбе, к которой я, сука, принадлежу, нарисовать не то что авиабилет, червонец! – раз плюнуть, и что гадить она хотела на увещевания ее коллег по прилавку, которые пытались ее убедить в том, что в прошлый раз ее чадо фотографировала совсем другая гнида, а фотоаппарат мой она сейчас разобьет об мою же наглую усатую морду и т.д. В общем, «вечер переставал быть томным». Пришлось, чтобы не травмировать слух окружающих, наклониться к ее уху и произнести несколько слов тюркского происхождения, от которых она зависла не несколько секунд, которых хватило нашей подрывной диверсионно-шпионской группе, чтобы затеряться в толпе.

Тот самый мальчик.

 

До сих пор не пойму, почему граждане Израиля обратились ко мне за разъяснениями не на привычном, казалось бы, иврите, не на распространенном среди туристов английском, а вот именно на том единственном языке, слова  которого и чувства, выражаемые этими словами,  я был в силах оценить в самой полной мере? Неужели так уж «выдавали меня автомат ППШ на груди, красная звезда на буденовке и волочащийся следом купол парашюта»?

 

Уже в сумерках мы тепло простились с Ильей, обменявшись с ним визитками и двусторонними заверениями «буду в ваших краях, обязательно позвоню», и двинулись к месту нашего постоянного базирования – в город Кармиэль, где Миша с Сусанной имели свой дом – коттедж, как говорили они с ударением на первом слоге.

Дорога километров в 120 заняла около двух часов по причине оживленного даже ночью движения и обилия ближе к Северной Галилее, прямо в середине которой и находится Кармиэль, горных серпантинов. Обычные дорожные разговоры о детях, о работе и т.п. плавно и неизбежно перетекли в обсуждение извечной для Израиля темы взаимоотношений двух населяющих его народов – евреев и арабов. Разногласия, как я понял, между ними сводятся к одному вопросу – земельному: арабы хотят закопать евреев, а те, в свою очередь, арабов. Причем, обе стороны осознают всю тщетность и неизбывность своих желаний, и это их безмерно удручает.

 

При подъезде к городу мои друзья начали дискуссию на тему места и способа нашего ужина: Миша настаивал на замаринованных им с утра куриных окорочках и мангале (с ударением, опять же, на первом слоге. Я начал подозревать, что иврит не так уж страшен, как его малюют).

Да, так вот Миша, видимо, хотел произвести на меня впечатление своими кулинарными талантами, Сусанна же, как я понял, его энтузиазма не разделяла и потому предлагала поужинать в каком-нибудь «приличном придорожном кафе» в одной из многочисленных арабских деревень, да вот хоть в этой, я тут недавно обедала, очень даже ничего. Я с тревогой покосился на часы: было полдвенадцатого ночи. Сусанна, как всегда одержала верх в дискуссии, и мы подрулили, свернув пугающе глубоко от шоссе вглубь плохо освещенной арабской деревни, к «стекляшке» кафе.

Заведение было перегорожено, опять же, стеклянной стеной на своего рода забегаловку, где плотно сидело десятка два арабов разного возраста и разной степени свирепости лиц, играло в карты и курило кальяны, и как бы кафе в нашем понимании,  с 15-20 пустыми столиками, за одним из которых ужинала семья из пяти человек, в которой все, кроме матери, имели на головах кипы и пейсы. Свои! – почему-то подумалось мне. Наличие в помещении мирно ужинающей еврейской семьи, дерзко демонстрирующей свою национальную принадлежность, слегка успокоило меня и обострило порядком потухший аппетит.

 

Вместе с меню пожилой официант сразу принес большое блюдо с внушительной горой горячих лепешек, называемых здесь питами, и ровно 12 тарелок (все это, кроме меню, он нес, видимо, по каким-то принципиальным соображениям отвергая поднос, на сгибе левой руки) с соусами, салатиками, солениям и чем-то еще, определения которому я дать не смог. По совету моих спутников, пока они изучали меню, я начал макать кусочки лепешек во все эти соусы, загребать салаты, накалывать вилкой нарезанные квашеные помидоры, огурцы, капусту, яблоки и даже, подозрительно понюхав, попробовал то, чего я так и не понял. Все было невозможно вкусно, и я выразил опасение, что эдак я натрескаюсь, как гамадрил, еще до подачи заказанного блюда.  На что был успокоен тем, что многие так и делают и, не заплатив ни шекеля, т.к. денег стоит только то, что заказывают, а все эти закуски – за счет заведения, подло уходят, не быв при этом ни битыми, ни даже оплеванными.

Мне заказали шаверму с «чипсами», сами же остановились на курином шашлыке, который отверг по причине дикости словосочетания – шашлык куриный. Насчет «чипсов» я тоже поначалу запротестовал, пока мне не объяснили, что чипсами у них зовется картофель фри. Шаверма и чипсы оказались очень вкусными, куриный шашлык, судя по всему, Сусанне тоже понравился, а вот Миша, поковырявшись в своей порции, что-то веско рявкнул на иврите, а подбежавшему вместо официанта молодому «кухработнику», коротко выговорив, сунул в руки свою тарелку с надкусанным шашлыком, с которой тот засеменил на свое рабочее место. Мне же, уже по-русски, Миша пояснил, что его шашлык оказался, по его мнению, недожаренным. Мама родная, подумал я, первый час ночи в темном арабском селе, а тут какой-то еврей начинает качать права! Я лихорадочно стал прикидывать, в какой момент предстоящей неизбежной поножовщины  мне следует продемонстрировать единственное доказательство своей непринадлежности к еврейскому народу, но тут с явно выраженными признаками раскаяния прибежал средних лет араб с совершенно зверским выражением сильно небритого лица, видимо, хозяин заведения, и принес другую порцию шашлыка, прожаренного так, что у Миши претензий не возникло.      

Та самая арабская деревня в окрестностях Кармиэля  Мандж-аль-Крум 

в которой мы ужинали. В свете дня она уже не кажется такой уж зловещей.

 

Дома мы пили чай с привезенным мною квинтовским коньяком «Сюрпризный», и я не уставал удивляться мужеству, требуемому для жизни в окружении таких кровожадных соседей. О своей минутной слабости, касаемой готовности в случае чего принять ислам, я стыдливо умалчивал, однако Мишину беспримерную храбрость всячески превозносил.

 

 

ДЕНЬ ВТОРОЙ. ЦФАТ

 

Миша, всегда, сколько я его знаю, обладающий странной и неистребимой особенностью организма своего тела просыпаться, независимо от того, во сколько он лег, ровно в 6-00, был явно обрадован моим неосторожным пожеланием не тратить драгоценное время пребывания на Земле Обетованной на сон, дескать, спать я могу и дома, и разбудил меня в 6-30, бодрый и гладко выбритый. Внутренне плюясь на свою недальновидность  – легли-то в полчетвертого – я, пошатываясь, принял душ и прочие гигиенические процедуры и поучаствовал в экскурсии по дому, кОттеджу с ударением на первом слоге.

Предваряя описание коттеджа, надо сказать, что Миша уезжал из Бендер учителем биологии и химии высшей категории и имел длительный период в жизни, когда его зарплата, с учетом всех надбавок, нагрузок и чего-то там еще, составляла в пересчете 5 (пять) долларов США в месяц. Кроме этой неимоверной зарплаты, он имел на руках двух детей дошкольного возраста и неработающую жену с высшим инженерным образованием, что только добавляло геморроя головному мозгу. Репатриировавшись на историческую родину, он получил «распределение» в кибуц на границе с Ливаном (как далеко, с тревогой спрашивал я по телефону; а фиг его знает, отвечал мне Миша по этому же телефону, километра 2-3, за горкой). Потом на кибуц, в школе которого Миша уже через 8 месяцев пребывания преподавал биологию и химию  н а   и в р и т е, с сопредельной территории стали сыпаться ракеты «Касам», и было принято решение переселиться в глубь страны, километров  за 50 от границы. Можно было двинуть еще дальше, но тогда уже угрожающе начала бы приближаться граница какой-нибудь другой арабской страны: такая вот держава, этот Израиль. («Израиль – большая страна. Потому  что, если бы она была маленькой, то ее бы звали Изя».) Был взят ипотечный кредит и приобретен за 170 тысяч долларов этот коттедж в Кармиэле. Кредит осталось выплачивать еще лет восемь. На мой вопрос, насколько это напряжно, Миша предложил мне прикинуть самому: совокупный доход семьи (Мишин – учителя! – вклад в него составляет около 50%) – приблизительно 25 тысяч шекелей (6,5 тыс. долларов США), выплаты же по кредиту – 4000 шекелей. Тут что умопомрачительно: простой учитель обыкновенной городской школы в силах без особого напряга выплачивать банку кредит в размере более тысячи баксов в месяц! В стране, которая на протяжении всех 60 лет своего существования формально и фактически находится в состоянии войны с пол дюжиной государств, каждая из которых «способна покрыть ее, как бык овцу»! 

Миша с Сусанной на крыше дома своего. 

На дальнем плане  памятная деревня Мандж-аль-Крум.

 

Так вот, дом простого израильского учителя – это особняк в три этажа с тремя спальнями и тремя санузлами, первый этаж которого занимают большой холл с совмещенной с ним кухней и рабочий кабинет хозяев. Второй этаж  – спальни,  третий  – мансарда, с которой они до сих пор не знают, что делать, и прачечная из двух автоматических стиральных машин на крыше, под открытым небом, благо, дожди в Израиле – большая редкость. «Приусадебный участок» составляет не более тридцати квадратных метров, на которых из полезного располагается большой пластмассовый стол, лимонное дерево, плодоносящее весь год и полностью удовлетворяющее потребность семьи в лимонах, еще какое-то дерево, густо увешанное сладко-оченькислыми плодами оранжевого цвета, и конура с огромным добрейшим псом по имени Шон. При желании, между перечисленным можно воткнуть мангал, хранящийся во всякое время в крошечном сарайчике вместе с газонокосилкой, особой нужды в которой нет, т.к. означенный участок почему-то упорно отторгает культурную траву, зияя большими проплешинами.

 Кармиэльские кОттеджи.

 

Во время завтрака я объявил хозяевам, что хочу преподнести им подарок в виде двух своих гениальных фотографий, достаточно больших – 0,45 на 2,0 метра – панорам Тирасполя и Бендер, с тем, чтобы они, глядя на них, жестоко ностальгировали. Но так как довезти их в бумажном виде мне представлялось проблематичным, я привез их в виде файлов, чтобы напечатать их здесь, на месте. Мой расчет на то, что город Кармиэль, по числу жителей хоть и уступающий столице Приднестровья более чем в два раза, но технический прогресс не должен был его обойти, оправдался: в городе оказалось, как минимум, две конторы, способные за мои деньги на всё в смысле плоттерной печати.

В первой же из них я с чувством сказал «шалом» и попросил Сусанну перевести мой вопрос: «Какова ширина площади, запечатываемой вашим плоттером?». Между ней и хозяином конторы завязался эмоциональный разговор. Сначала я с интересом к нему прислушивался, но потом мой интерес стал угасать, тем более, что ни одного слова я не понимал. Я оперся плечом о косяк двери, потом сел на стул, потом стал листать журнал на иврите – разговор не заканчивался. Минут через 15 Сусанна перевела ответ: «90 см». Я удовлетворенно сказал, что это как раз то, что нужно, и попросил узнать, сколько будет стоить напечатать один квадратный метр. При этом я особо обратил внимание на то, что хоть этот мой вопрос и существенно более сложный, чем предыдущий, но все-таки, если можно, пожалуйста, нам еще ехать в соседний город, мне надо снимать, время уходит, солнце сядет, день коту под хвост!.. Минут через двадцать возобновившейся оживленной беседы я не выдержал и вышел покурить, когда вернулся, она продолжалась. «Сусанна, - обратил я на себя внимание, - я ведь задал простой вопрос, предполагающий получение такого же простого ответа: в зависимости от используемого материала, цена печати одного квадратного метра составит от стольких-то до стольких-то шекелей». Сусанна как-то испуганно на меня посмотрела и тихо сказала: «Саша, что ты! У нас не принято разговаривать с таким раздражением в голосе. Ты нас компрометируешь!». Тем не менее, уже спокойнее, через Сусанну я попросил хозяина сформулировать свой ответ именно в таких пределах, на что тут же получил исчерпывающую информацию: от 150 до 300 шекелей. Деловые переговоры еще продолжались какое-то время уже в ускоренном темпе и вскоре закончились ко взаимному удовольствию сторон.

 

Вот мы говорим: эстонцы, эстонцы… Теперь я буду все анекдоты про эстонцев (типа «В Эстонии под знаком «круговое движение» должна висеть уточняющая табличка «не более трех раз»», или «Эстонцы в зоопарке любят часами наблюдать, как резвятся ленивцы») внутренне переформулировать на израильтян. Эдакие эстонцы жаркого юга!

 

В город Цфат, расположенный километрах в сорока на северо-восток от Кармиэля, мы въехали около часа дня. В пути я постоянно прозевывался, потому что уши закладывало, как в самолете: серпантин дороги то взвивался к небу, то ниспадал в сторону каких-то зияющих впереди пропастей. Дорога петляла, в основном, в лесу! Конечно, это была не тайга и даже не Кодры: деревья заметно ниже наших, кроме этого, в лесу почти не было подлеска, из-за чего он выглядел, как ухоженный парк. Но, тем не менее, это был лес, простирающийся на десятки километров, что, согласитесь, совершенно не вяжется с нашим представлением об Израиле. И лес этот был девственным, о чем со знанием дела сообщила Сусанна, долгое время проработавшая в какой-то государственной конторе, охраняющей заповедники.

Справа, километрах в трех, сверкнул розовой жемчужиной сказочный город, обрамленный лесом и, как оказалось при ближайшем рассмотрении, цветущим миндалем. Потом он исчез за деревьями и минут через пять вынырнул уже слева, но почему-то гораздо дальше. Так он играл с нами в прятки, пока мы неожиданно не оказались прямо в нем. 

 

Цфату около 2000 лет, и это, как мне объяснили, чуть ли не единственный израильский город, в котором все время его существования с большим или меньшим успехом непрерывно жили евреи. Город, тихий и сонный, расположен на крутых склонах горы, и по этой причине просто бродить по нему – достаточно утомительное занятие. Хоть какое-то оживление придают ему туристы, местное же население, состоящее чуть ли не полностью из ортодоксальных евреев, где-то прячется (сиеста, не раз прозвучало объяснение).

Не могу найти лучшего эпитета для этого города, чем «милый»:  современные кварталы, новые здания непосредственно соседствуют со старым городом и составляют с ним какое-то чудесное единое целое, не контрастируя с ним, не заглушая его, пребывая с ним в гармонии и равновесии. Узенькие, шириной метра три, улочки старого города никто не пытается «облагородить» по своему разумению на современный лад; на них люди живут, держат лавочки, делают сыр и вино, молятся в многочисленных крошечных синагогах. Если бы не туристы с GPS-навигаторами в руках – полное ощущение, что ты перенесся на 1000 лет назад.


 Улицы старого Цфата.

 

С большой концентрацией местного населения мы случайно столкнулись в некоем симбиозе небольшого зоопарка и детского городка, расположившегося в жилом квартале, застроенном 5-этажными домами. Когда при входе мы попытались заплатить за посещение, кассир, узнав, что детей с нами нет, сказал, что взрослым вход свободный. Вдоль клеток со всевозможной экзотической живностью степенно ходили отцы семейств – в обязательных белых чулках, черных, наглухо застегнутых лапсердаках и меховых шапках – с целыми выводками, голов по 8-10, шумных чад с разницей в возрасте в год-полтора. Другая малышня, махая, как крылышками, пейсиками, самозабвенно прыгала на батутах и каких-то надувных штуковинах, висла на перекладинах, в общем, занималась тем, чем занимается малышня во всем мире. 

 

Среди отдыхающих с надменным видом ходили несколько павлинов, иногда истерично что-то крича противными голосами. Большинство же евреев, собравшихся здесь, занимались, как говорит Миша, национальным видом спорта – они ели. На траве, на садовых скамейках, стоя, лежа. Причем ели не какие-то там банальные бутерброды или пирожное-мороженое, купленные здесь же. Нет, они ели самозабвенно и со знанием дела, доставая из огромных термосов первое, второе, третье и еще какие-то дордочки на закуску, чтобы, не дай бог, не проголодаться. Причем, повторюсь, это были явно местные, буквально из соседних домов нового квартала, жители.

 

По пути из Цфата, уже на заходе солнца, мы остановились, чтобы полюбоваться, если продолжить шутку юмора Миши, открытым чемпионатом Северного округа Израиля по поеданию пищи.  Рядом с оживленной автотрассой на опушке девственного заповедного леса флегматичные ослики катали на себе крикливую детвору.  

 

На специально выделенной площадке сгрудилось около сотни, а может, и больше, машин; в лесу на крошечных полянках сидели люди и ели. Их было так много, что семейные кружки чуть ли не упирались друг в друга спинами. В лесном воздухе висел и переливался в лучах низкого солнца ядреный смог от множества мангалов. Мною было замечено на всю эту ораву несколько бутылок вина. У выезда с участка стояли огромные мусорные контейнеры, и отужинавшие все до последней крошки за собой подбирали и несли или везли к этим ящикам. Я вспомнил берег Днестра – и прослезился.

Окрестности Цфата.

 

Вечером мы с Мишей пошли в баню. Ну, как пошли – нас отвезла на машине Сусанна. Я успел привыкнуть: здесь «уже никто никуда не идет» – только ездят. Пешком выгуливают собак и ходят на угол квартала к почтовым ящикам, «на почту», как говорят местные. На работу, в магазин, в баню – на личном автотранспорте, в крайнем случае, на такси. На мой вопрос, есть ли в городе общественный транспорт, мне сказали, что, в принципе, есть, но…  (Что означает это «но…», я понял в Иерусалиме, когда мы с Мишей прямо в центре города, у кнессета,  прождали на остановке в гордом одиночестве рейсовый автобус более получаса; он подошел почти пустым.) Почему отвезла Сусанна? По той же причине, по какой она возила нас все эти дни: Миша 17 раз сдавал на права и, слава Богу, не сдал. По этому поводу все, знающие его, говорят, что если за спасение еврейской жизни человеку в Израиле присваивается звание святого, то он, по меньшей мере – стократный святой, по числу сохраненных жизней соплеменников, настолько в сознании людей не вяжется его образ и понятие «вождение автомобиля»: «рассеянный с улицы Бассейной» – эталон собранности рядом с ним.

 

Так вот, мы собрались в баню. Уже при выходе из дому Миша вдруг спросил, взял ли я плавки, чем поставил меня в логический тупик: баня – плавки (?!). Я попытался объяснить, что, по моему мнению, пассатижи в бане более уместны, чем плавки, что, вероятно, у него слишком преувеличенное  мнение о степени ксенофобии его сограждан, тем более, что в Кармиэле даже не «на четверть бывший наш народ», а, как минимум, на половину, приводил другие доводы. Однако, Миша был настойчив, и я вынужден был уступить.

Баня представляла собой неожиданно величественное здание с упитанной кассиршей на входе, двумя мордоворотами в фойе, судя по скучающему виду – охранники. Кроме этого, в бане наличествовали:  раздевалка, душевое отделение, сауна, русская парилка, джакузи вместимостью человек на сорок, 25-метровый бассейн на 10 дорожек с водой нужной температуры (какой должна быть температура в бассейне, не знаю, но эта, я сразу почувствовал, была именно нужной), тренажерный зал с десятками всех этих качалок-дорожек,  теннисный корт и бар. Последние два объекта находились за стеклянной стеной бассейна на открытом воздухе и по причине холода – в тот вечер градусов 19 выше нуля – не пользовались у собравшихся ровно никаким успехом. Все перечисленное, кроме раздевалки и душевой, находилось в общем, мужском и женском, пользовании. Хорош был бы я без плавок!

Кармиэльская баня, как термы в древнеримских городах, работая чуть ли не круглосуточно, служит жителям города неким клубом, где граждане от мала до велика, что называется, тусуются, да еще и с пользой для здоровья. Особенно усердны в этой тусовке пенсионеры, как мужеска, так и женска полу, которыми баня (я бы назвал этот комплекс  бассейном или как-то еще, но жители города говорят – баня!) полна с самого ее открытия в 7 часов утра и до самого ее закрытия в 11 часов вечера: с утра неспешные «водные процедуры», какой-то фитнес в бассейне, потом  карты, нарды, домино, шахматы.

В бане к нам присоединился Филька, Феликс по паспорту, сын Миши и Сусанны, которого я последний раз видел 14 лет назад 4-летней неуправляемой ракетой. В свою бытность тираспольчанином (он практически все время жил на Красных Казармах у своих бабушки и дедушки, родителей Сусанны) Филя славился хрестоматийной картавостью и слыл непревзойденным матершинником: соседки на скамеечках закатывали глаза, мол, у таких интеллигентных родителей… Сегодня Феликс – солдат Армии обороны Израиля, отслужил уже 8 месяцев из трех лет где-то на юге, чуть ли не в пустыне. Раз в две недели на два дня он приезжает домой на побывку; в этот раз он своим краткосрочным отпуском подгадал к моему визиту. К нашей встрече я уже знал от родителей многое о его службе, что составляет государственную и военную тайну Израиля, а также то, что к своим 18 годам Филька стал чемпионом страны по джиу-джитсу. Теперь ему стало скучно в джиу-джитсу, и он перешел в бои без правил, даже успел провести три поединка; об этом Сусанна говорила, бледнея, Миша же, по всему было видно, внутренне крутил отсутствующий в натуре ус, дескать, знай наших. 

 

Во время позднего ужина под лимонным деревом Феликс как-то незаметно исчез; так же незаметно исчезла и початая бутылка криковского «Диониса». Наутро пристыженный Филя признался, что не смог устоять перед соблазном, настолько ему понравилось молдавское вино: он хотел дать попробовать его друзьям, но не удержался и потихоньку вылакал сам.

Наверное, в Израиле можно купить хорошего спиртного, но если простенькое ординарное вино стоит долларов двадцать, то приличное марочное – даже трудно представить. Особое недоверие и издевательский смех местных вызывали мои слова, что коньяк 10-летней выдержки у нас продается на каждом углу по шесть долларов: надо же такое придумать!

За самоуправство с вином Филя получил от папы наряд вне очереди: спецмашинкой постричь псу Шону яйца. Чтоб не парились. 

А Шон и рад, собака.

 

 

ДЕНЬ ТРЕТИЙ. АККО

 

Акко, как, практически, и всё в Израиле, за исключением нескольких городов типа Кармиэля, очень древний город. Ему, как и уже упомянутому Яффо, тоже около 4000 лет, правда, судьба его представляет собой весьма прерывистую линию. Фараоны, финикийцы, ассирийцы, персы, Александр Македонский, Птолемеи, греки, римляне, арабы … Одно время на протяжении 100 лет он даже был столицей Иерусалимского королевства крестоносцев. Тамплиеры, госпитальеры, мамлюки, турки, англичане … И все норовили взять его штурмом, оставляя после себя одни головешки. Сам Наполеон обломал об Акко зубы, но так и не смог взять его даже после длительной осады. В память об этом на холме посередине города установлен необычный памятник Наполеону: он плоский, как будто вырезанный из жести («дурилка картонная» - первое, что приходит на ум). В дни праздников в руки генералу дают израильский флаг, зрелище при этом получается забавное: Наполеон в знаменитой треуголке скачет на коне с развевающимся по ветру могендовом. 

 

В Акко нас с Мишей повез на своей машине Филя (в семье простого израильского учителя два автомобиля «рено-меган»), во-первых, чтобы самому покататься, во-вторых, чтобы дать матери хоть немного отдохнуть от очень беспокойного гостя. От Кармиэля до Акко, расположенного на берегу Средиземного моря, километров 20 шикарной израильской дороги.

Дороги в этой стране – тема отдельной песни, скажу только, что наши автомобилисты стерли бы свои зубы до корней от зависти. На карте Израиля автомобильные дороги, в зависимости от важности и классности, обозначены номерами: если номер однозначный, например, 1, Иерусалим – Тель-Авив, то это, по идее, не дорога, а что-то особенное; двузначный номер – дорога менее значимая; трехзначный – это нечто заштатное. Есть дороги, которые номеров не имеют вовсе, а на карте обозначены унизительным желтым цветом; таких дорог мало и проложены они между какими-нибудь кибуцами и т.п.  Так вот, никакой разницы между тремя первыми категориями я не увидел: покрытие везде абсолютно одинаковое, зачастую почему-то розоватого цвета, до уныния ровное и шероховатое, как поверхность куриного яйца. Разметка такая, будто через пять минут по этой дороге проедет премьер-министр; каждый отрезок прерывистой разделительной линии снабжен четырьмя крошечными катафотиками по количеству углов прямоугольника этого отрезка, которые ночью светятся белым светом, как глаза миллионов кошек, бегущих в темноте навстречу машине; отбойники же, столбики и проч. снабжены катафотами большего размера ярко-желтого цвета. Каждый перекресток этих дорог имеет собственное имя и как-то так хитро устроен, что учинить здесь столкновение можно, только если очень сильно этого захотеть, да и то вряд ли.

 

Разница между этими тремя классами дорог только в количестве полос, да еще в том, что на «однозначных» есть большие участки, где, если это позволяет рельеф местности, выделены и тщательно огорожены отбойниками и сетками полосы движения только общественного транспорта: я с удивлением наблюдал, как на дороге Иерусалим – Тель-Авив достаточно подержанная маршрутка, в которой мы ехали, со свистом обгоняла на таких участках отнюдь не стоящие на соседних полосах «саабы» и «мерседесы».

Что же касается дорог четвертого класса, «желтых» и безномерных, то на них изредка можно заметить следы т.н. «ямочного» ремонта, буквально один-два таких следа на километр пути; иногда встречается тщательно залитая гудроном трещина. Колея там, ухаб или, страшно сказать, выбоина – ни боже мой!

На мои вопросы, как им все это удается, мне объяснили, что в государстве создана такая система, при которой конторам, ответственным за содержание дорог, выгоднее содержать их в идеальном состоянии, чем, в случае чего, расплачиваться с автомобилистами, не говоря уж за какую-нибудь фуру; дешевле регулярно сдирать к чертовой матери все дорожное полотно и стелить новое, чем потом по суду оплачивать страховки и компенсацию материального и морального вреда («камешек кааак ударит в мое ветровое стекло, нет, не разбил, нет, не треснуло, но я так испугалась, так испугалась! На сто тысяч шекелей»). Тут еще другой вопрос: я неделю колесил по израильским дорогам, которые ну никак не сравнить с нашими по «грузопотоку», и ни разу не видел на этих дорогах ремонтных работ! Что-то тут не так. Или у нас не так?

 

Новые кварталы Акко, застроенные 3-4-этажными зданиями с мощеными улицами и обилием пальм, практически, безлюдны. Жизнь кипит в старом городе, где буквально каждый дом, каждое строение, улочка или арка – памятник кому-нибудь или чему-нибудь, но, похоже, об этом никто не задумывается: в домах живут, строения используются, по улочкам ездят или ходят с озабоченным или, наоборот, праздным видом. 

 

С высоченной крепостной стены один за другим в море прыгают безбашенные арабчата. Сквозь достаточно чистую воду видно морское дно, сплошь усеянное огромными каменными глыбами, обросшие водорослями макушки многих из которых выглядывают наружу. Не хочется думать, какой ценой местная пацанва на протяжении веков понаходила относительно безопасные участки для своих рискованных потех; места на верхушке стены, откуда следовало бы прыгать, тысячами детских мокрых ступней отполированы до блеска. Совсем сопливых, лет по 6-7, старшие с вершины прогоняли, и тем приходилось довольствоваться небольшими выступами где-то на самой стене, до которых им еще надо было докарабкаться. 

 

Глядя на крошечную гавань старого порта, за обладание которым, собственно, и бились тысячелетиями все эти финикийцы и мамлюки, отгороженную от моря высоким волноломом, вдруг понимаешь, какими утлыми были их суденышки: места для одной кормы какого-нибудь небольшого нынешнего сухогруза в этой гавани не хватило бы. Сегодня это убежище для пары десятков яхт и пристань множества прогулочных баркасов, снующих вдоль побережья с разморенными жарой туристами на борту. Второе развлечение туристов – катание по старому городу на каких-то древних шарабанах, запряженных изможденными клячами и управляемых нервными арабами.

 

По кривым, узким, шириной в одну машину улочкам ездят автомобили! Отсутствие понятия «одностороннее движение», дорожных знаков, нескончаемые толпы туристов и местных пешеходов, для которых тротуары не предусмотрены, а где они есть, разминуться на них, не выходя на проезжую часть, невозможно, шарабаны с сонными лошадьми и экзальтированными кучерами, все это способно свести с ума любого водителя автотранспортного средства – но только не местного, он здесь, как рыба в воде, как орел в небе. Постоянно возникающие пробки довольно быстро рассасываются под громкие советы жителей вторых этажей, с тем, чтобы через пару минут возникнуть снова.

 

Половина старого города, вернее, половина его улочек – сплошной базар с таким плотным движением покупателей и случайно занесенных сюда людским водоворотом туристов, что речи о фотосъемке не может быть в принципе. Название «Рыбный» базар оправдывает лишь отчасти: морепродукты хоть и встречаются в большом количестве, но они теряются в обилии пром- и продтоварных лавочек и лотков.

 

Есть в городе и улицы, совмещающие обе эти прелести – базар и автомобильное движение: это вообще сумасшедший дом. Место для более или менее спокойного дефилирования – набережная, замысловато и неожиданно переходящая в крепостные стены мощных фортов.

 

Все это великолепие заключено в каре несокрушимых оборонительных сооружений с башнями, крепостными стенами и глубоким, выложенным каменными плитами, рвом. Сохранность всего – идеальная, как будто вчера возвели; реставраторы, если руку и приложили, то следов своего вмешательства не оставили никаких. 

Миша и Филя на фоне остатков Аккской крепости.

 

Конкурирующая фирма. Но «разве «Нимфа» кисть дает, туды ее в качель!»

 

 

По дороге в Хайфу, что в паре десятков километров от Акко, Филя предложил свернуть в некий национальный парк под названием Эйн-Афек, о котором он много слышал, но побывать там как-то все было не с руки. Национальный парк при ближайшем рассмотрении оказался сильно заболоченной небольшой низиной километрах в десяти от моря (болота в Израиле!) с тщательно отреставрированной маленькой древнеримской крепостью и несколькими озерами, в которых, сколько было видно глазу, нахально плавали под самой поверхностью воды 3-5-килограммовые жирные карпы и выпрашивали у посетителей чего-нибудь пожрать. В болотистой почве вдоль проложенных деревянных мостков во множестве торчали строгие таблички, содержащие категорический запрет кормить рыбу, однако, по количеству людей, направляющихся к воде с пакетами попкорна и кукурузных хлопьев, было понятно, что запретом этим здесь злостно пренебрегают. Табличек, запрещающих ловить рыбу, хоть и не было видно нигде, но по полному отсутствию рыбаков можно было сделать вывод о том, что последних тут сильно и неоднократно обижали. 

 

По заболоченным берегам озер с пакетами попкорна, в основном, рыскала молодежь лет до 13-ти, изредка под присмотром взрослых. Основная же масса посетителей национального парка разместилась в тени небольшой рощицы каких-то неизвестных мне больших деревьев, по стволам которых меланхолично ползало большое количество темно-серых крупных ящериц с сурово сдвинутыми «бровями». Собравшиеся сидели за огромными то ли каменными, то ли бетонными столами и – что? – правильно, ели.

 

В Хайфу мы заехали уже чисто по инерции, на исходе сил и времени. Очень зеленый, очень богатый, роскошный «верхний» город, вольготно раскинувшийся на вершине горы Кармель, с чудесным видом на море (в Израиле самые дорогие и завидные земельные участки – на вершинах гор или, на худой конец, холмов: не так жарко), и на удивление неухоженный, неуютный, похожий на декорации фильма о временах каких-нибудь злобных сарацинов, Нижний Город, убогость грязных кварталов которого лишь подчеркивает небоскреб «Парус», воздвигнутый рядом с морским портом. Порт хоть и считается очень крупным, но по сравнению с Одесским, а тем более, с Ильичевским, кажется игрушечным.

 

На тротуаре сидел нищий, до боли похожий на Льва Николаевича Толстого. Каждому прохожему он с достоинством «по-ивритски» повторял одну и ту же фразу. Миша бросил в пластиковый стакан, стоящий перед нищим, монетку, а на мой немой вопрос (он никогда ранее мною не был замечен в подобного рода богоугодных делах) ответил, что всегда подает этому нищему, т.к. не может устоять перед предельной конкретностью просьбы: «Дайте Мейеру шекель».

 

Замечателен хайфский Национальный музей науки, в котором Миша подрабатывает пару раз в неделю то ли научным сотрудником, то ли научным консультантом. Огромные помещения музея и площадки под открытым небом буквально кишели детворой. Все экспонаты не то, что можно – нужно! – было трогать руками и не только, что приводило и детей, и сопровождавших их взрослых в неописуемый восторг.

 Архимед в ванной. Момент произнесения знаменитого «Эврика!»

 

 

 

ДЕНЬ ЧЕТВЕРТЫЙ. НАЗАРЕТ

 

В Галилее все рядом: утром, минут через 20 после отъезда из Кармиэля, мы уже въезжали в Назарет. Филя, видимо, утомленный предыдущим суматошным днем, свинтил с друзьями в Тель-Авив на какой-то крутой автосалон; вечером после возвращения оттуда он объявил о смене своих жизненных приоритетов: если раньше он более всего на свете хотел яхту, то теперь – «порш» последней модели, который представляете,  даже не давали трогать руками! Дитё дитём.

 

Сусанна привезла нас в нижнюю, историческую, населенную сплошь арабами, часть города и, сославшись на занятость, укатила домой. Было пасмурно и не по-израильски прохладно, накрапывал мелкий дождик. Откуда-то не издалека раздавались ритмичные удары множества барабанов. Мы пошли на звук в надежде увидеть какое-то ритуальное шествие или что-то в этом роде. Посередине довольно большой площади, окруженной какими-то лабазами, выстроившись полым прямоугольником, стояло человек тридцать-сорок юных арабов в каких-то двухцветных пионерских галстуках и нещадно лупило в большие барабаны. Когда барабаны по сигналу «пионервожатого» вдруг смолкали, из строя делал шаг вперед мелкий шкет и дудел в пионерский горн что-то на одной ноте. На стенах лабазов под трафарет были намалеваны много портретов, в которых смутно угадывались Че Гевара, Карл Маркс, Лев Троцкий и В.И. Ленин. Смысл происходящего остался для нас с Мишей загадкой. Мы долго ждали продолжения, как любят говорить наши нынешние «молодежные лидеры», акции, но не дождались. Выглянуло солнце, и мы стали оглядываться в поисках святынь.

 

На противоположной стороне улицы на столбе неровно висела облупившаяся фанерная стрелка зеленого цвета с короткой надписью по-английски, одно из слов которой было «orthodox». Это слово меня обнадежило, и, действительно, не пройдя и ста метров в направлении, указанном стрелкой, мы уперлись в небольшую церквушку непонятной принадлежности, как бы утопленную в массив похожих на скворечники арабских домов. 

Войдя в храм, мы увидели почему-то справа от входа иконостас и алтарь, а чуть дальше небольшое углубление в скале в виде неглубокого колодца, на дне которого, освещенный тусклой лампочкой, бил из скалы родник. Увиденное, смутные обрывки из ранее прочитанного сложилось в понимание: это церковь Архангела Гавриила, возведенная на месте, где Деве Марии, набирающей из источника (из этого родника!) воду для хозяйственных нужд, впервые явился Архангел и, оставаясь незримым, стал осторожно готовить ее к Благой Вести, мол, радуйся, дево, Господь с тобой.  Мария, услышав голос, но никого, оглянувшись, не увидев, пожала плечами, взяла кувшин с водой и пошла к дому плотника Иосифа, с которым она была обручена, но, как все знают, находилась, в силу разных причин, в самых невинных отношениях. И уже в этом доме ее вскоре повторно навестил Гавриил в достаточно зримом виде и разъяснил, что он имел в виду, когда предлагал ей возрадоваться.

Ошеломленный, распираемый эмоциями (иудея Мишу в качестве собеседника и «сопереживателя» в расчет брать не приходилось: ему все это было так же фиолетово, как нам, допустим, синтоистский храм), я долго стоял в церкви, слушая журчание святого источника, а затем решил искать этот самый дом Иосифа, тем  более, что когда-то где-то читал о том, что он должен находиться от родника «на расстоянии полета стрелы». 

 

При выходе из ворот церкви я с улыбкой указал Мише на красочный альбом, стоящий на полке лавочки, где продавались всякие сувениры, и прочел вслух его название: «Цара сфынтэ». Хозяин лавочки, грузный араб с повязанным на голове коричневым шерстяным платком, какие носят у нас бабушки в глухих молдавских селах, услышав это, тут же сообщил мне по-румынски, что румынский экскурсовод собирает группу вооон за тем углом. На мое «спасибо, не надо», араб охотно, уже по-русски, сказал, что русский гид будет здесь прямо с минуты на минуту. Пораженный таким полиглотством, я решил его как-то поощрить, приобретя в его лавке какой-нибудь сувенир. Помня о том, что не только наши узбеки и таджики, но и вообще все восточные торговцы, особенно арабы, страшно обижаются, когда с ними не торгуются, я решил не обижать его и, узнав, что вот это вот стоит «уан доллар», для убедительности мне был сунут под нос грязный указательный палец, я поинтересовался размером скидки в случае, пожелай я приобрести, скажем, 10 экземпляров.  Мой продавец почему-то разозлился и, забыв русский язык, стал что-то орать Мише на иврите. Миша робко возражал, что привело хозяина лавки в совершенное исступление. Когда мы ускоренным шагом под явные проклятия покинули окрестности ларька и скрылись за углом, Миша, смеясь, перевел мне суть деловых переговоров: продавец заявил, что вот этот вот товар он покупает по одному доллару за штуку и продает по одному доллару за штуку, и что его выводят из себя предложения всяких придурков, вроде меня, продать им товар за меньшую сумму. На вопрос Миши, в чем смысл подобного бизнеса, продавец, злясь на Мишину непонятливость, пояснил, что он хочет таким образом «наказать конкурентов».

 

Искать направление, в котором находился дом  Иосифа, долго не пришлось, так как я заметил, когда мы спускались на машине с верхней, еврейской, части города в нижнюю, арабскую, огромный купол какого-то явно культового сооружения. Однако, как оказалось, взять верное направление в арабском городе мало что значило: кривые улочки, вроде как и ориентированные вначале в нужную сторону, выводили не знамо куда, и купол, служивший ориентиром, через полчаса ходьбы по крутым склонам оказывался вдруг за спиной, да еще на гораздо большем расстоянии. Наконец, мы вышли, правда, с совсем другой стороны, в место, где под гигантским колпаком храма находятся остатки дома святого Иосифа, в котором Пресвятая Богородица узнала Благую Весть, и в котором вырос мальчик по имени Иисус.

 

Признаюсь, я человек глубоко и убежденно неверующий. Но когда я попадаю в православный храм, особенно старый, во мне, видимо, просыпается какая-то генетическая память: правая рука аж зудит от желания осенить себя крестным знамением, щиплет глаза и к горлу подкатывает комок. Так чувствуешь себя, лежа навзничь в поле ясной безлунной летней ночью. В католических же храмах со мной ничего подобного не происходит: пусть никто не обижается, но не могу отогнать назойливо звучащее внутри – понты. Вот и в огромном храме Благовещения, рядом, буквально в двух шагах от Дома Святого Семейства, я ничего не испытывал, кроме досады: мрачные стены и своды, огромные пустые враждебные объемы, непонятно для чего и для кого созданные, но уж точно не для меня, давили и отторгали. Я с облегчением выскочил во двор храма. 

 

Тут было как-то теплее. В стороне от входа стоит изваяние Девы Марии, почему-то вылитое из чугуна и покрашенное белоснежной краской. Дева стоит на невысоком постаменте в традиционной позе со слегка разведенными в стороны руками, то ли в приветствии, то ли в желании обнять. Краска на кончиках ее пальцев стерта до металла бесконечными прикосновениями, и от этого вся фигура кажется очень хрупкой и беззащитной.

 Обратим внимание на правую ножку Пречистой Девы, каковой ножкой она давит на голову одуревшего от такой бесцеремонности Змия.

Отмщение за соблазнение своей Праматери?

 

Массивная дверь, ведущая в храм, покрыта литыми рельефами на евангельские темы: благовещение, поклонение волхвов, крещение, распятие, воскресение и др. Но меня до слез тронул скромный сюжет (на фотографии внизу слева), в котором маленький мальчик лет десяти под присмотром взрослого дядьки что-то вытесывает на верстаке рубанком.

По фотографии трудно понять: высота двери – метров пять.

 

Двор храма окружен крытой галереей. На ее стенах размещены десятки современных икон из разных стран на тему Мать и Младенец. Очень трогательно наблюдать, как канонический сюжет преломляется в национальных и художественных традициях; самыми неожиданными были китайская и тайская Богоматери.

 

Еще о Назарете можно сказать, что это единственный в Израиле город, где, видимо, решением местной власти выходным днем является не суббота, а воскресенье – такой штришок к своенравности назаретян. Мы все помним, кого звали назаретянином.

 

 

ДЕНЬ ПЯТЫЙ. ИЕРУСАЛИМ

 

Даже когда билет в Израиль был у меня на руках, я не сразу осознал, что моя последняя ночь в этой стране будет пасхальной! Я раз за разом, морща лоб, пересчитывал, получалось – точно, пасхальная! План созрел сразу: за пару дней до Пасхи съездить в Иерусалим (не ближний свет, километров 180), найти храм Гроба Господня, разведать подходы к нему, то да сё, а потом уже, в субботу вечером, вооруженным хотя бы минимальным знанием топографии огромного города, вернуться сюда и провести самую главную ночь в самом главном на земле храме.

Рано утром мы с Мишей сели в комфортабельный рейсовый автобус Кармиэль-Иерусалим, с тем, чтобы часа за три проехать с севера на юг половину населенной части страны (пустыня Негев, занимающая больше половины территории Израиля и населенная сотней-другой бедуинов, я так понял, нужна лишь для того, чтобы проложить сквозь нее несколько сотен километров автодороги до курорта Эйлат на Красном море).

Через час пути ландшафт за окном автобуса изменился разительно. Если первые дни, колеся по Галилее, я с тревогой спрашивал, произрастает ли на израильской земле что-либо, кроме оливковых деревьев, то теперь я убедился воочию  да произрастает: вдоль дороги мелькали плантации финиковых пальм, бананов, фруктовые сады, поля зерновых, огромные теплицы (теплицы здесь нужны не для того, чтобы овощи не замерзли, а для того, чтобы они не сгорели к чертовой матери). Деревья в садах были как-то хитро опутаны какими-то пластиковыми трубками; как мне потом объяснили, в этих трубках конденсируется влага из воздуха, и этой влаги хватает, чтобы обойтись без мощных, как в недоразвитых странах, систем орошения.

 

Землю Израильскую, Эрец Исраэль, трудно описать словами. Представьте себе поле, сплошь, впритык усеянное каменными глыбами размером от мотоцикла – это самые маленькие камешки, галька, так сказать – до микроавтобуса и больше; между этими валунами не понятно, из чего, пробивается чахлый бурьян. Что это? А это наша земля, отвечали мне, наше еврейское счастье. Этот участок, что на снимке ниже, еще не возделан, его возделывание начнется с того, что весь этот каменный хаос выковыряют из земли и куда-то вывезут. Таких диких участков осталось мало, скоро и они исчезнут. Я видел несколько крошечных садов молоденьких, только что посаженных персиков и оливковых деревьев, вокруг которых крепостными валами еще высились эти огромные, пока не убранные каменюки. Нельзя было поверить, что кто-то ради этих нескольких деревцев повыгребал из земли сотни тонн мусора. А прибавить сюда климат с осадками лишь зимой! И в этих чудовищных условиях люди умудряются получать по три урожая в год.

Эрец Исраэль.

 

Уже вернувшись, я провел очень поверхностное исследование статистики сельского хозяйства двух стран – Молдовы и Израиля – сравнимых по площади и населению. Так вот. В Израиле в 4 раза меньше сельских жителей, в 6 раз меньше земли под сельским хозяйством и в 10 раз больше сельхозпродукции. Такой штришок: израильские селекционеры вывели сорт помидоров, которые, созревая, начинают еще «на кусте» усыхать, превращаясь в эдакий томатный изюм: зачем возить с полей на консервные заводы воду в плодах, которую потом в процессе производства, например, кетчупа все равно надо будет, тратя силы и энергию, выпаривать? Ой и хитрые же эти евреи!

 

Центральный автовокзал Иерусалима – это большой 3-этажный торговый центр, к которому по какому-то недоразумению причаливают междугородние автобусы: от автовокзала тут только три кассы и справочное бюро, зала ожидания, и того нет. Чтобы попасть в него с перрона, находящегося в каком-то огромном плохо освещенном  бункере, надо пройти  рамку металлоискателя, а багаж пропустить через эти рентгеновские (?) штуки, как в аэропортах. Аналогичную процедуру надо проделывать и при входе в автовокзал с улицы, да и вообще в любое место города, где собирается народ.

 

Вопроса, куда ехать, не стояло: конечно же, к Стене Плача, а там видно будет, тем более, что храм Гроба Господня, я знал, а иудей Миша и не слышал, должен находиться где-то поблизости.

Похожий на упитанную гусеницу городской автобус, имея три двери, впускает в себя пассажиров только через переднюю. Пассажиры, не торопясь и не толкаясь, при входе оплачивают водителю проезд, получают сдачу или суют в щель какого-то прибора электронные проездные билеты. Все это без проявления малейших признаков нетерпения как со стороны садящихся в автобус, так и со стороны уже сидящих в автобусе, но невыносимо долго на вкус нашего постсоветского брата. Никакого «передайте за двоих» здесь не бывает. Две других двери предназначены для выхода и для посадки инвалидов-колясочников, для которых установлены подъемники. Дети в автобусе могут сидеть как на руках у взрослых или на сидениях, так и на полу; если народу не очень много, то на полу они могут и лежать, ничего предосудительного или необычного в этом никто не видит, осторожно перешагивая через уставшего мальца в белой рубашке.

 

Перед входом к Стене Плача нас еще раз тщательно проверили на предмет «оружие-боеприпасы-наркотики». Был полдень, температура за 30, ощущение же вообще невыносимой жары создавал вид  ультраортодоксов в черных густых бородах и огромных меховых шапках. 

 

В окрестностях Стены Плача постепенно ходили лишь граждане лет за 50 и те, у кого имелась при себе гурьба детворы, включающая грудного ребенка. Остальные евреи не то, чтобы бегали, они носились таким скорым шагом, будто куда-то страшно опаздывали. Я наблюдал молодого, лет 20-ти, товарища, который нёсся, толкая впереди себя инвалидную коляску с парализованным, похоже, прадедушкой; пейсы у обоих от ветра развевались параллельно земле.

 

К самой Стене следует подходить лишь с покрытой головой, можно и в своей бейсболке, но все же желательно в кипе. У входа стоял большой ларь с белоснежными кипами, которые любой желающий мог взять безвозмездно, т.е. даром. Я, украдкой оглянувшись, тиснул штук пять, про запас. Миша долго пристегивал женской заколкой кипу к моей лысеющей макушке, после чего мы подошли к Стене. 

Сподобился...

Кстати сказать, без воды там – верная смерть. Даже в апреле.

А что творится летом, трудно представить.

 

Ну, как к Стене, не совсем к Стене, а максимально близко к ней: евреи плечом к плечу тесно стояли вдоль нее и часто-часто кивали всем телом. За каждым из них стояли небольшие очереди желающих занять их место. Мне там, по известным причинам, делать было нечего, Миша религиозного рвения тоже не проявлял, и мы решили двинуть в Старый город.

Какие-то неправильные евреи...

 

Старый город начинается тут же, в десяти шагах за другим контрольно-пропускным пунктом и относится к Восточному Иерусалиму, оккупированному Израилем в 1967 году. О том, что это оккупированная территория, напоминают многочисленные военные патрули, состоящие каждый из двух молоденьких солдат, вооруженных, что называется, до зубов; один из солдат, как правило, белый, другой – черный, в смысле, негр. Мордочки у ребят очень насупленные и суровые. Миша, «большой знаток» географии своей исторической родины, боясь ненароком попасть в Восточный Иерусалим, населенный, по его сведениям, злобными арабами, спросил у первого же патруля, где находится этот нехороший город, имея в виду, как бы в него случайно не попасть. Черный патрулёнок, криво усмехнувшись, мрачно ответил: «Ты уже в нем».

 

Давать задний ход мы не стали, хоть Миша обрадованным не выглядел, тем более, что цель наших поисков – храм Гроба Господня – находилась где-то здесь. Публика, плотно, как лосось в нерестовой речке, заполнившая улочки Старого города, не казалась зловещей: из арабов наличествовали только хозяева сотен, если не тысяч, лавочек и магазинчиков, да и те, судя по всему, своей целью полагали лишь извлечение прибыли, но никак не массовую резню. Миша спросил у нескольких из них, явно местных жителей, как пройти к храму Гроба Господня, чем лишь вызвал искреннее недоумение. 

 

Попытки выяснить этот вопрос у евреев тоже не принесли положительного результата. Народ туристического облика, скорее всего, либо не понимал Мишиного английского, либо в английском языке название этого храма звучало несколько иначе, чем Мишин подстрочный перевод с русского; несколько русскоязычных туристов, опрошенных нами, ответило в том смысле, что сами бы хотели это знать. Отчаявшись выяснить дорогу, мы просто брели в густой толпе. 

 

На развилке улочки мы, посовещавшись, повернули направо, на следующей – налево, и такой змейкой шли минут 20-30, пока не уперлись в какую-то арку, за которой виднелось относительно открытое пространство, дворик какой-то, в котором сидело-бродило некоторое количество людей европейской наружности. Через открытую калитку мы вошли во двор: справа была видна облупленная стена с входом в явно христианский храм.

 

Невдалеке от входа, метрах в десяти вглубь от массивных дверей, вмурованная в каменный пол, лежала плоская каменная плита розового цвета с неровной, но отполированной до тусклого блеска поверхностью. Вокруг плиты на коленях стояло несколько женщин, которые гладили ее руками, вытирали разнообразными тряпочками и, целуя их, прятали эти кусочки материи за пазуху. За каждой из этих женщин стояли другие, которые тут же занимали места вставших, и, имея печальный вид, а многие и горько плача, продолжали вытирать плиту уже своими тряпочками. Откуда-то из самых глубин памяти всплыло: плита миропомазания – я и не подозревал, что знаю такие слова. «Миша, – говорю я тихо, – мы пришли». 

 

В следующем помещении, я уже не удивлялся, под огромным высоченным куполом стояла крошечная – не знаю, церквушка? часовенка? - кувуклия! опять кто-то изнутри подсказал, под которой виднелся вход в самый Гроб. К этому входу тянулась очередь, обвивающая кувуклию раза два, из нескольких сотен человек. Не чувствуя себя готовым (не говорю уж о Мише) выстоять в этой очереди несколько часов, я решил продолжить бесцельное шатание по улочкам старого Иерусалима. Уже при выходе из храма мы обратили внимание на еще одну очередь, существенно короче предыдущей, тянущуюся куда-то вверх по узкой каменной лестнице. Мы решили игнорировать и ее, о чем вскоре вспоминали с сожалением. Но об этом после.

 

Обратно к Стене Плача мы вышли гораздо быстрее, всего один раз спросив о дороге пожилого араба, готовившего буквально на пустом месте – шаткий столик, горелка Бунзена и емкость с горячей водой – замечательный кофе. Идти было, как я и предполагал с самого начала, минут пять.

На КПП между охранниками и посетителем, молодым евреем с «арафаткай» не шее, стоявшим в очереди на досмотр перед нами, завязалась дискуссия. Охранник, сверстник этого посетителя (все это мне потом перевел Миша), указав на арабский платок, вежливо попросил снять его, на что получил категорический отказ. Охранник так же спокойно (мне со стороны казалось, что разговаривают два старых приятеля, один из которых – посетитель – был чем-то слегка раздосадован) продолжал настаивать: «Брат, я тебя прошу, сними». «Нет, я живу в свободной стране и имею право ходить, в чем захочу!» –упирался посетитель. «Ну кто ж тебе запрещает, носи, что хочешь, – уговаривал охранник, – но не здесь. Ты же понимаешь, куда идешь: это же Стена Плача, здесь люди молятся, а тут ты со своим платком. Они начнут переживать, нервничать. Сними, будь другом». «Вот если люди там мне скажут, что им это не нравится, я сниму», – упорствовал посетитель. Очередь на КПП, между тем, выстроилась человек за сорок. И тут вступил Миша: он что-то коротко сказал, молодой экстремист молча повернулся и ушел, а нас с Мишей охранники, чуть ли не аплодируя, пропустили, не став даже проверять мой фотографический рюкзак, всегда вызывавший у секьюрити нездоровый интерес. Как оказалось, Миша сказал: «Зачем тебе куда-то идти? Я уже здесь могу тебе сказать, что мне это не нравится».

 

В этой стычке проявилась серьезная проблема страны: раскол евреев Израиля на «правых» и «левых». Если первые, помня о многочисленных войнах с окружающими арабскими странами, о тысячах жертв арабских террористов, призывают к жесткой политике по отношению к израильским арабам, тем более, что последние, мягко сказать, не ангелы небесные, то вторые настаивают на том, что Израиль – родной дом как евреев, так и палестинских арабов (последние, кстати, так не думают), всячески при этом выражая свою солидарность с их борьбой; ношение «арафаток» – самая мягкая из форм проявления этой солидарности. И «левые», и «правые» называют при этом друг друга фашистами. Надо сказать, что подавляющее большинство «русских» евреев относят себя к «правым», яростно понося при этом Россию как правопреемницу СССР за пособничество, как им кажется, арабскому экстремизму. В скобках следовало бы заметить, что в Израиле два государственных языка – иврит и арабский.

 

Еще раз пройдя мимо Стены Плача, мы стали пешком спускаться с Храмовой горы, где на маленьком пятачке Старого города сосредоточены большинство важнейших святынь иудеев, христиан и мусульман. Через балочку от Храмовой находится Масличная гора, почти сплошь покрытая древним, еще ветхозаветным еврейским кладбищем. 

 

Кладбище действует и сейчас, но упокоиться на нем стоит не меряно денег: очень состоятельные евреи со всего света завещают похоронить себя здесь. Считается, что именно отсюда в конце дней начнется воскресение мертвых. Рядом с древним кладбищем находится Гефсиманский сад, где перед арестом молился и был предан Иисус; на этой горе он учил своих учеников молитве «Отче наш»; с вершины этой горы он вознесся; на склоне этой горы похоронена его мама (получается, через балочку от Его могилы).

Церковь св. Марии Магдалины на Масличной горе принадлежит Русской православной церкви за рубежом.

 

Ошарашенные, во всяком случае, я, концентрацией святынь на единицу площади, мы долго стояли на тротуаре пустынной дороги, проложенной в ложбине между Храмовой и Масличной горами, отрешенно наблюдая за редкими, издали похожими на черных муравьев, кивающими среди могил фигурками евреев. Эта пустынность стала меня тревожить, и мы решили вернуться в Старый город, благо, до отправления последнего автобуса на Кармиэль еще оставалось часа четыре.

Возвращаться старой дорогой нам показалось скучным, и мы не нашли ничего лучше, чем пройти сквозь длинное, с километр, арабское кладбище, расположенное у подножия высоченной восточной стены Старого города. Смелости придавали фигуры двух достаточно здоровых евреев, идущих впереди нас по кладбищенской дороге. Когда мы дошли, примерно, до половины кладбища, наши попутчики вдруг стали фотографировать друг друга на фоне арабских могил. «Два поца!» - в сердцах бросил Миша. Ускорив шаг, чтобы никто не смог заподозрить нас в знакомстве с этими придурками, мы обогнали их и вскоре вышли к противоположным кладбищенским воротам, прямо за которыми начинался Старый город, но уже с другой, не исследованной нами стороны.

У ворот патруль трусил молодого араба, разве что, не раздев его до исподнего. Стараясь не привлекать к себе внимания патруля, хотя Мишина внешность может служить лучшим удостоверением личности в еврейском государстве, мы прошмыгнули на совершенно пустую улочку Старого города. У облупленной стены, раскорячившись, сидела облезлая собака и сосредоточенно выкусывала блох. Солнце уже заметно склонилось к закату, сзади пустое арабское кладбище, впереди пустая улочка арабского города, об облике Миши я только что сказал. Однако, мы мужественно двинулись вперед, тихо лелея надежду за неблизким поворотом наткнуться на еще один патруль. Патруля за поворотом не оказалось, но зато вдалеке маячили фигуры каких-то пешеходов. Вскоре стали попадаться прохожие в европейском обмундировании, и мы, стараясь отдышаться, замедлили шаг.

 

На стене справа по ходу движения мне бросилась в глаза небольшая табличка с нереальными здесь русскими письменами: «Темница Христа»; прошли чуть дальше, улочка упиралась в другую, идущую круто вверх. Пока Миша о чем-то кого-то спрашивал, я, скучая, поднял глаза (никогда ни до этого, ни после этого я так не делал: бессмысленно, написано бывает или на иврите, или по-арабски, или и на иврите, и по-арабски, что не делает написанное более понятным) и на стене дома прочел название улицы – Via dolorosa.

 

«Миша, – говорю взволнованно, – это же Via dolorosa!». «Та ты что! – удивляется Миша – А что это?». «Крестный путь!» – отвечаю, но по глазам вижу, «товарищ не понимает». Как могу, объясняю. «Если, – говорю, – Господь сподобил меня, праздно шатающегося, в этом муравейнике, в этом лабиринте наткнуться на   э т у   улицу, поднять глаза на ее название, значит, Он хочет, чтобы я прошел ее до конца, сиречь до Голгофы». – «Логично», - говорит Миша. Рассуждаю так: Голгофа  –  это холм, нам надо искать его вершину, значит, если по Via dolorosa мы будем идти вверх, то, рано или поздно, выйдем, куда надо. «Логично», – повторяет Миша, при этом энтузиазма его голос не выдает.

Идем вверх, долго идем. Вдруг какие-то помпезные ворота, как потом оказалось, Дамасские и, как оказалось еще позже, построенные, наряду с крепостью гор. Бендеры, султаном Сулейманом Великолепным. За воротами – современный город, автобусы, такси, асфальт. Стоим, потерянные. Смотрю, идет молоденький православный священник в серой рясе, я к нему, как к родному: «Батюшка, так и так, дурак, каюсь…». Батюшка, сильно окая, подробно объяснил, как, пройдя обратно через ворота, свернуть и т.д. Идем, долго идем. Пока не оказываемся перед калиткой… храма Гроба Господня. В растерянности спрашиваю двух православных инокинь; те что-то залопотали по-английски. Выдвигаю вперед Мишу: «О, Голгофа, йес, йес!» – и тянут нас внутрь храма, где показывают на ту самую узкую каменную лестницу у входа, которую мы три часа назад недальновидно проигнорировали. Учите матчасть, господа, заранее!

 

Не знаю, стоит ли рассказывать, не поверят. Расскажу. Когда мы стали подниматься по этой лестнице, мало того, что узкой, так еще и с очень высокими каменными ступенями, какой-то англоязычный рыжий лось, зачем-то лягнув, ударил, правда, по касательной своим копытом в объектив моей камеры. Колпачок объектива, описав перед моими глазами дугу, исчез где-то внизу. Фотограф поймет: оказаться за тридевять земель от дома без колпачка – большой геморрой. Раздвигая руками толпу, непрерывным потоком поднимающуюся по лестнице, шарим под ногами: хоть бы раздавленный найти. Нет ни черта. Пару минут на лестнице никого не было, заглянули везде, куда он мог закатиться – ничего, даже останков. Отчаявшись, ищу в последнем месте – в нагрудном кармане своей рубашки. Колпачок, невредимый, лежит там. Ну, не чудо разве?

 

На Голгофу мы таки взобрались, но, перенервничавший, никакими духовными переживаниями я обуян не был, не говоря уж за Мишу. 

Та самая лестница.

 

Окончание здесь 

 

 

 

 

Другие путешествия 

 

Путешествие №1  Ташлык 

Путешествие №2   Дубоссары, Гояны, Дойбаны

Путешествие №3   Спея, Тея, Токмазея, Красногорка и Бычок

Путешествие №4   Индия

Путешествие №5   Роги 

Путешествие №6   Новая Жизнь, Воронково, Бол. Молокиш, Гараба, Плоть

Путешествие №7   Роги-2

Путешествие №8   Делакеу

Путешествие №9   Днестровск, яхтклуб 

Путешествие №10 Цыбулевка, Гармацкое, Рашково, Валя-Адынкэ

Путешествие №11 Погребы, Пырыта

Путешествие №12 Вадул-Рашков

Путешествие №13 Праздники в селах: Тея, Коротное, Чобручи

Путешествие №14 Гура-Быкулуй

Путешествие №15 Осень: Копанка, Талмазы, Слободзея, Роги, Токмазея

Путешествие №16 Церкви

Путешествие №17 Церкви (продолжение)

Путешествие №18 125 километров войны. Гура-Галбеней

Путешествие №19 Танк у дороги. Чинишеуцы

Путешествие № 20 В Ташлык с гимназистами

Путешествие № 21 Таинственный крест. Рогожены

Путешествие № 22 Крест. Продолжение: Спея, Мерены, Кошерница

Путешествие № 23 Крест. Предварительный финал: Тея, наша Спея, Делакеу

Путешествие № 24 Бросок на север