Перейти на сайт Союза фотохудожников Приднестровья

На "союз" можно кликнуть

 

 

  

 

Разделы сайта

Новые путешествия

Путешествие 25

Черница. Обочина

 

Путешествие 24

Бросок на север

 

Путешествие 23

Крест.

Предварительный финал

 

Путешествие 22

Крест. Продолжение

 

Путешествие 21

Таинственный крест

 

Путешествие 20

В Ташлык с гимназистами

 

 

 

 

 

Топ-10  Популярные размышлизмы

Размышлизм 10

Серийный краевед и знатный путеводитель В. Кудрин

из города Бендеры

 

Размышлизм 11

Декаданс в приднестровской фотографии

 

Размышлизм 12

 Срамные танцы на костях

 

Размышлизм 29

Нас с тобою нае@али

 

Размышлизм 27

Страна Канцелярия

 

Размышлизм 1

Культура: полный песец

 

Размышлизм 24

Приднестровские СМИ

жгут нипадецки

 

Размышлизм 16

 Детская фотография. Возвращение?

 

Размышлизм 28

Академик и сказочные долбо@бы

 

Размышлизм 32

Культур-хальтур, или халтура на законодательном уровне

 

Размышлизм 33

Журавли

 

 

 

 

 

 

 

Путешествие №26

Путешествие за два моря: Израильщина (окончание)

 

ДЕНЬ ШЕСТОЙ. ГОЛАНСКИЕ ВЫСОТЫ

 

Стремительно и неотвратимо приближалось завершение моего ближневосточного вояжа. На завтра запланирован окончательный отъезд из Кармиэля, а мне не было показано и это, и то. А Кесария! А Нагария! А кибуцы! А какие-то знаменитые водопады! Стеная, решили отправиться на Голанские высоты: хоть посмотреть на то, о чем приходится чуть не каждый день слышать и читать в связи с непрекращающимися тёрками между Израилем и арабским миром.

Уже до половины, до поворота на Цфат, знакомая дорога из покрытых лесами гор Галилеи незаметно вывела в местность, которую нам рисует воображение при слове «Израиль»: пологие холмы, поросшие лишь травой и редким кустарником, и все это под палящим даже в  утренние часы солнцем. Холмы, не становясь ниже, впереди будто проваливались куда-то: вершина следующего холма казалась существенно ниже предыдущей. В просветах между холмами изредка сверкала обширная водная гладь, пока целиком вдруг не показался огромный водоем – Галилейское море, оно же Тиверианское озеро, оно же Геннисаретское озеро, оно же озеро Кинерет. По мере приближения к нему воздух как бы сгущался, становился влажным и душным, что не мудрено: побережье Кинерета является одним из самых низких участков суши на планете, оно расположено на 200 с лишним метров ниже уровня моря.

 

Первой нашей остановкой на берегу Галилейского моря был Капернаум – «город Христа» – место, где Иисус, ушедший сюда с матерью из Назарета, наиболее активно и плодотворно проповедовал. Здесь он обрел своих первых апостолов, включая Петра и Андрея, и явил многие чудеса: исцеление расслабленного, воскрешение дочери раввина, умножение хлебов и рыб, где-то здесь неподалеку он ходил по воде озера, остановил на нём бурю и проч., и проч. Надо сказать, проповеди и чудеса не произвели на местную публику должного впечатления, и Иисус с проклятиями покинул город, который вскоре после этого перестал существовать, разрушенный землетрясением.

Там, где произошло чудо умножения хлебов и рыб стоит совсем новая церковь ордена бенедиктинцев, построенная на месте древнего византийского храма V века, от которого остался только мозаичный пол с изображением корзины с хлебом и двух рыб и алтарь – камень, на который Иисус ставил эту корзину.

Дворик церкви Умножения хлебов и рыб.

 

Мозаичный пол создан в V веке. Камень, обрамляемый этим полом и укрытый мраморным навесом – тот самый, Иисусов.

 

Дом рыбака Симона, более известного нам как апостол Петр, стоял когда-то метрах в 30 от берега озера; рядом с этим домом была большая синагога, в которой по субботам проповедовал Христос. Остатки дома и синагоги отрыты археологами, и любой желающий может их осмотреть, а синагогу даже потрогать; прямо же над домом Петра воздвигнут чудовищного вида католический храм, больше похожий на стеклянную летающую тарелку, причалившую на бетонные столбы. Посетители храма через стеклянный пол имеют возможность видеть под своими ногами святыню. Креатив...

Останки древнего Капернаума и церковь Святого Петра.

 

Памятник апостолу Петру неподалеку от места, где когда-то стоял его дом.

 

 За домом Петра я подошел к берегу и умылся водой Галилейского моря.

 

Метрах в двухстах от детища итальянских зодчих как упрек латинянам стоит уютная православная церковь Двенадцати апостолов с дюжиной почему-то розовых разнокалиберных куполов. Несмотря на непривычный облик храма и обилие придурковатых павлинов, сонно, роняя перья из хвостов, разгуливающих по тихому церковному дворику и тяжело летающих между деревьями сада, почувствовал себя почти дома, где-нибудь на берегу Кучурганского лимана (правда, вода в нашем лимане не в пример чище вод этого святого озера).

Церковь Двенадцати апостолов хоть и греческая, но инок, торгующий у входа сувенирами, оказался наш, российский. За озером  Голанские высоты.

 

Реку Иордан мы пересекли чуть выше места ее впадения в Кинерет. Мне всегда было любопытно взглянуть на эту главную водную артерию Израиля, и мы остановились у моста через нее. Потом у меня не раз спрашивали: «Ну, какой он, этот Иордан? Больше нашего Днестра?». Когда я в ответ показывал снимок, специально сделанный для таких случаев, у всех вырывалось: «Да ну!».

Река Иордан.

В нескольких километрах отсюда она впадает в Галилейское море.

 

Да, река, известная в мире не меньше, чем Волга, Нил или Миссисипи, представляет собой водный поток шириной с наш Реут в середине его течения или Бык в своем «устье». Правда, поток этот быстрый, а вода в нем хоть и мутноватая, но чистая и на вид очень свежая. Удивительно осознавать, что эта речушка, являясь самым крупным поставщиком воды в Кинерет, поит чуть ли не весь 7-миллионный Израиль.

За мостом дорога какое-то время шла по равнине, сплошь засаженной садами, а потом стала круто взбираться на очень неприветливого вида возвышенность, поросшую даже в это весеннее время каким-то выгоревшим бурым бурьяном. Голаны.

 

Когда-то Хермон был огромным действующим вулканом, и лава, вытекавшая из него, застыв, образовала это огромное базальтовое плато. Если весь остальной Израиль стоит на светлом, веселеньком известняке, то Голаны – это мрачные черные валуны, во множестве торчащие по склонам из-под пожухлой травы. Большая часть Голанских высот находится выше 1000 метров над уровнем моря, и поэтому только здесь бывает зима, да и летом не жарко.

 

До 1967 года Голаны были сирийскими. Они нависали над Северным Израилем, позволяя сирийским войскам прицельно простреливать всю Галилею до самого Средиземного моря, что они регулярно и делали. Вся эта территория была превращена Сирией в огромный, казалось, неприступный укрепрайон. До сих пор вдоль дорог, сколько видно глазу, стоят руины дотов, сложенных из черных базальтовых плит, угадываются разрушенные огневые позиции артиллерии и ямы из-под закопанных танков; проржавевшие металлические сетки с желтыми табличками на трех языках – иврите, арабском и английском – «Мины!» тянутся на десятки километров. Израильтяне не разминируют эти сирийские минные поля, я думаю, на всякий случай, хотя земли под ними гуляет не меряно.

 

Весной 1967 года Сирия с Египтом, которые составляли тогда единое государство – Объединенную Арабскую Республику – и примкнувшие к ним Иордания, Ирак и Алжир заявили, что им надоело цацкаться с Израилем и единственной политикой, которой они собираются теперь руководствоваться, становится скорая тотальная война на уничтожение еврейского государства. Армии арабских стран были отмобилизованы и стянуты к границам Израиля. Один из видных арабских деятелей того времени во всеуслышание заявил: «Когда мы займем Израиль, мы поможем оставшимся в живых евреям вернуться в их родные страны. Но не думаю, что кто-нибудь из них останется живым».

Израиль не стал покорно ждать развития событий («может, само рассосется?») и 5 июня нанес превентивный удар такой сокрушительной мощи, что за шесть дней войны – «шестидневной войны», как она стала называться впоследствии – практически ликвидировал арабские вооруженные силы, поставив под свой контроль территорию, в 3,5 раза превышающую площадь самого Израиля. Неприступные Голанские высоты в ходе этих боев были захвачены Армией Израиля в течение 24 часов.

Эта ошеломительная победа, надо сказать, чуть не сыграла с Израилем злую шутку через шесть лет, когда в 1973 году те же Египет и Сирия сумели скрытно от не верящих в такую наглость израильтян подготовить мощное наступление (на Голанах сирийские войска численно превосходили израильские в 9 раз, по количеству танков в 7 раз) и за первые два дня войны Судного дня, названной так из-за еврейского праздника, в день которого арабы напали на Израиль, едва не раздавили его. Однако, даже застигнутая врасплох израильская армия, выстояла, и только благодаря лихорадочным усилиям перепуганного мирового сообщества через пару недель не вошла в Каир и Дамаск.

Вдоль дорог на Голанах валяются оторванные башни танков, как израильских, так и сирийских:  танковое сражение на Голанских высотах, длившееся несколько дней, ненамного уступало лишь нашей Прохоровке по количеству машин, но никак не по остервенению с обеих сторон.

 

Статус Голанских высот до сих пор не определен. Сирия хнычет: «Отдайте!», Израиль, поигрывая кистенем: «Попробуйте заберите»,  ООН аннексию Израилем этих территорий сорок с лишним лет страстно осуждает, а сделать ничего не может. Поэтому, как мне показалось из окна автомобиля, израильских военных баз здесь больше, чем населенных пунктов, земля по большей части в запустении, а коренное население – друзы и небольшое количество оставшихся после войны сирийцев – отказывается принимать израильское гражданство. (Это вообще дурдом! Как если бы наши бессарабцы в 1940 году заявили: не надо нам вашего советского гражданства, мы такой страны – СССР – вообще не признаем. А Израиль терпит; мало того, позволяет этой пятой колоне шмыгать через границу во вражеское государство по справке из «сельсовета», что они, дескать, местные жители.)

Упомянутые здесь друзы – это арабы, исповедующие не ислам, а свою собственную религию, в тонкости которой посвящены лишь несколько избранных. На этой почве у них постоянные разборки с мусульманами, те их всегда резали при первом удобном случае. В 50-х годах израильские друзы, оценив выгоды в этом смысле жизни в еврейском государстве, выпросили у него право служить в армии. Израиль, поколебавшись – арабы, они и есть арабы – согласился, о чем ни разу не пожалел: друзские солдаты – самые верные и отважные защитники страны. Отваги им добавляет и то, что они не боятся погибнуть, особенно в бою, т.к., согласно их религиозным воззрениям, смерти нет, есть лишь переселение душ. В благодарность за этот и другие подобные дружественные шаги в 1961 году Израиль перестал считать своих друзов арабами и дал им статус отдельной нации.

 

Друзы же Голанских высот, живущие здесь всего в четырех крупных селах, относятся к своему нынешнему положению с большими сомнениями, израильское гражданство не берут, в армии, естественно, не служат: а вдруг Сирия отвоюет-таки высоты взад, тогда им вообще придет кирдык. Голанские друзы даже, так, на всякий случай, пытаются чинить Израилю мелкие пакости: например, иной год они весь урожай яблок продают в Сирию (яблоки в Израиле вызревают лишь на Голанах; но, думается, подобные демарши катастрофических последствий для страны не имеют).

В двух друзских селах, Масадэ и Буката, расположенных недалеко друг от друга, мы побывали. Оба они находятся километрах в 10-15 от Хермона и выглядят на фоне его заснеженных склонов фантастически. От горы веет, что называется, могильным холодом. Удивительно чувствовать, как сторона тела, обращенная к горе, зябнет, в то время, как противоположная сторона раскаляется под солнцем. Из-за высоты ощущается легкая одышка. Местные ходят во всем черном, только головные уборы – косынки у женщин и вязаные шапочки, а также платки  у мужчин – белые.

 

Любопытен покрой брюк у большинства мужчин: их мотня в виде мешка свисает ниже колен. Дело в том, что, согласно вере друзов, когда-то в будущем на землю должен явиться в виде младенца их мессия; когда это произойдет и, главное, из чьего тела он появится, неизвестно. Может, и из мужского, мессии безразлично, он в этом смысле без претензий. Поэтому, на всякий случай, друзские мужчины до глубокой старости носят штаны соответствующего фасона.

Удивительно привлекательны друзы внешне, особенно молодые женщины и «люди преклонного возраста». Даже ветхие старушки все, как на подбор, имеют горделивую осанку и потрясающе красивые благородные лица.

Дома друзов – двух-трехэтажные особняки: каждому повзрослевшему и женящемуся сыну уважающий себя друз должен построить дом не хуже своего. Неудивительно, что села друзов такие большие.

 

При выезде из села Масадэ, имея своей целью село Буката, мы заспорили с Сусанной, сидящей за рулем, в какую сторону нам ехать. На моих коленях лежала качественная подробная карта Израиля, с которой я никогда не расставался с тем, чтобы уверенно ощущать себя в пространстве, перед Сусанной же на панели висел GPS-навигатор. Ежу, обладающему моей картой, было бы понятно, что ехать от стоянки, на которой была припаркована наша машина, надо налево, навигатор же противным механическим голосом на иврите бубнил: направо. Я безуспешно тыкал ногтем в карту: ну, вот же ж, вот Масадэ, вот Буката, вот Хермон для ориентира особо одаренным, вот и дорога нарисована! Бесполезно. Как в том анекдоте: «Доктор сказал в морг, значит, в морг». Едем направо, как рекомендовал доктор, т.е. навигатор. Дорога стремительно несет нас к подножию потухшего вулкана, с каждой минутой отдаляя от цели. Навигатор пристыжено затих, Сусанна растерянно заерзала. Мягко, щадя самолюбие обоих, посоветовал спросить дорогу у прохожего с ишаком на поводу, прохожий уверенно показал в сторону, откуда мы приехали. С трудом развернулись на узкой дороге. Буката оказалась в месте, провидчески предсказанном мной, что вызвало бурное, неподдельное изумление моих попутчиков.

 

Западную цивилизацию погубят три вещи: калькулятор, GPS-навигатор и однополые браки. Калькулятор отбирает у человека привилегию властелина абстрактного мира цифр и образов, GPS-навигатор лишает человека власти над пространством, расстояниями; да, он передвигается в пространстве, но чувствует себя в нем потерянным, беспомощным, как ребенок в темном подвале. Сбой калькулятора или навигатора ставит порабощенного ими человека хорошо, если в трудное положение, а если в безвыходное! Люди становятся слепыми, даже не теряя зрения. По дорогам, по улицам городов, перестав соизмерять себя с окружающим пространством, ездят миллионы людей, как зомби, подчиняясь командам глупой кремниевой безделушки. Да что там автомобилисты: пешеходы, и те, вместо того, чтобы изучать, примерять на себя улицы, перекрестки, площади, дома, даже не смотрят вокруг, а, как крысы дудочку крысолова слушают безаппеляционный  скрежещущий голос навигатора. Однополые же браки на фоне этих двух напастей кажутся невинным баловством.

 

У пустынной дороги на смотровой площадке, с которой открывался широкий вид на Сирию и мощные пограничные заграждения, стояла одинокая фигура чем-то торгующего друза, сильно похожего на Леонида Аркадьевича Якубовича. Как оказалось, он продавал разнообразные, не знаю, как их назвать, в общем, то, во что следует макать яблоки перед их употреблением. На шатком столике расположились штук сорок баночек с разноцветным содержимым на основе разных сортов меда, виноградного, арбузного, персикового и проч., и проч. варенья, всяческих сиропов с добавлением экстрактов трав, пряностей и бог знает, чего еще. Друз нарезал дольками с десяток яблок и не отпустил нас, пока мы их всех не съели, поочередно макая во все это сладкое безумие. Яблоки на Голанах и без этого очень сочные и очень вкусные, а их сочетание со всеми этими сиропами рождало в сознании ассоциации с «нектаром» и «амброзией», пищей богов.

За спиной «Якубовича» – Сирия.

 

Миша купил несколько баночек этой амброзии, от покупки же самих яблок он вынужден был отказаться, т.к. продавец, услышав, что мы переговариваемся по-русски, сказал «карашё» и загнул цену, в несколько раз превышающую стоимость аналогичного продукта в Кармиэле. Мотивировал он это тем, что его сын учится в киевском мединституте, и поэтому он-то хорошо знает, сколько стоят яблоки у нас – в России. Я попытался сбить цену пояснениями, что приехал из Молдавии (о Приднестровье, мне показалось, наш друз имел самые смутные представления), и что у нас такого добра хоть… Однако, чувствовалось, что с высоты Голан никакой разницы между Россией, Украиной, а уж тем более, Молдавией видно не было.

 

Сделав «круг почета» по Голанским высотам, мы спустились к Галилейскому морю уже другой дорогой и проехали вдоль всего его восточного побережья к национальному парку Хамат-Гадер, расположенному в глубоком ущелье речушки, географически ограничивающей эти высоты с юга. На последнем участке пути вдоль дороги прямо на ее обочине высились в несколько рядов ржавые проволочные заграждения: граница с еще одним заклятым другом Израиля – Иорданией. Пограничников нигде не было видно, зато было острое ощущение, что с обеих сторон границы за нашей машиной сосредоточенно наблюдают через оптические прицелы серьезные ребята.

Дорога на Хамат-Гадер (внизу, зелененькое такое;

всё, что дальше – Иордания).

 

Хамат-Гадер славен своими горячими сероводородными источниками, напоминающими о незатухающей тектонической активности всего этого региона. Еще римляне устроили здесь роскошную здравницу, бальнеологический курорт, как сказали бы сейчас, куда съезжались со всей империи патриции подлечить подагру и расшатанные нервы. Я, признаться, опасался этого сероводородного удовольствия, но, как оказалось, на берегу Черного моря иногда пахнет покрепче. Вокруг больших бассейнов, прямо в которые бьют термальные воды и в которых нежатся по горло в теплой воде несколько сот человек: евреев, арабов и ошалелых туристов из других стран –расставлены во множестве пластмассовые стулья и столы. За столами посетители купален с аппетитом поедают принесенную с собой в больших баулах снедь. Чем-то происходящее напомнило киплинговское Великое перемирие у водопоя.

Такое природное джакузи.

 

 

Любопытно наблюдать, как принимают сероводородные ванны арабские женщины: в своих длинных глухих платьях и хиджабах. В таком виде они особенно колоритно смотрятся на фоне разнузданных бикини европейских туристок. Привлекала внимание и группа зловещего вида здоровенных арабских мужиков, бородатых, но с бритыми усами: ни дать, ни взять, ваххабиты, какими их рисует TV РФ. В таком суровом облике, думается, они бы и шагу не прошли в любом российском городе. Между отдыхающими ходят во всей амуниции с автоматами на груди военные патрули; режим безопасности при входе в национальный парк такой же жесткий, как и в аэропорту.

 

Невдалеке от бассейнов расположен зоопарк, где, помимо психически неуравновешенных макак, облезлых страусов, озабоченных сурикат и прочей экзотической живности, раскинулся большой крокодилий питомник. Крокодилы всех известных видов бревнами лежат по берегам пруда или, высунув наружу лишь ноздри и глаза, в воде. Они выглядят сытыми и довольными жизнью, во всяком случае, на аппетитных, похожих на наших карасей, рыб, во множестве снующих прямо у их морд, никак не реагируют. Прямо под шатким мостиком, проложенным в метре над берегом пруда и огороженным несерьезной металлической сеткой, лежал матерый нильский крокодилище длиной с хорошую лодку и, казалось, не дышал. И только движущиеся за каждым проходящим по мостику отдыхающим желтые глаза выдавали его нехорошие намерения.

 

Искупавшись в горячем водоеме, постояв под горячими рукотворными водопадами, помассировав спины мощными струями воды, бьющими из стен и дна бассейна, на заходе солнца мы двинулись в обратный путь. В темноте мы пересекли Иордан, уже вытекающий из Кинерета, по мосту, проложенному рядом с местом, где Иоанн крестил Иисуса.

 

Ужинали мы в уличном кафе Тверии, города, построенного на западном берегу Кинерета в 17 году н.э. в честь императора Тиберия и считавшегося во времена римского владычества красивейшим городом Палестины. Красот Тверии по причине темноты мне оценить не довелось, а за ужином, потягивая в душном сумраке (200 метров ниже уровня моря!) замечательное местное пиво под оригинальным еврейским название «Gold star», я ловил массу завистливых взглядов туземцев: был предпоследний вечер недели Песаха, во время которой, кто не в курсе, хлеб, пиво и подобные им продукты евреям не то что нельзя вкушать, держать в доме – большой грех. Мне, кстати, мои хозяева, скрепя сердце, в этом смысле как гою шли навстречу – без хлеба я бы пропал; правда, носить батоны в дом надо было под рубашкой, чтобы не увидели соседи.

Успокаивающее действие сероводородных ванн сказалось в полной мере, и я спал, как убитый. Хотя, думаю, после такого марш-броска и обилия впечатлений результат был бы аналогичным и без сероводорода.

 

 

 

ПАСХАЛЬНАЯ НОЧЬ. ИЕРУСАЛИМ

 

В осуществление четких, заранее намеченных планов неожиданно, во всяком случае, для меня, вмешался шаббат, т.е. суббота, седьмой день недели, в который благоверные иудеи должны «воздерживаться» от работы под угрозой смертной казни со стороны сверхъестественных сил. И хотя Тора прямо запрещает производить лишь вполне определенные виды работ, евреи, видимо, на всякий случай, решили отказаться вообще от любых действий, которые Всевышний мог бы квалифицировать как работу. Конечно, особо отпетые и бесстрашные безбожники на свой страх и риск в этот день чем-то, да занимаются, во всяком случае, уменьшения интенсивности движения по автодорогам мною отмечено не было; однако, общественный транспорт с заходом солнца в пятницу и до его захода в субботу стоит на жестком приколе. А так как в Иерусалим мы собрались ехать именно на общественном транспорте, то оказались там лишь часам к девяти вечера.

Предстояло еще заселиться в хостел, который Миша заказал по интернету. Хостел – это такая гостиница для путешественников без претензий, типа нас. Мы сели в городской автобус, указанный в бланке хостела, и вышли на указанной там же остановке. Вокруг, сколько видел глаз, не было ни души. Широченная улица, горящие окна домов – и никого. Двинулись наугад в надежде кого-нибудь встретить. Через какое-то время в узком окошке, вроде как, проходной на какой-то объект нами с радостью было замечено шевеление: шевелилась кобура с пистолетом. Мы робко постучали в окошко. Охранник, на чреслах которого и болталась означенная кобура, оказался, видимо, не местным и толком объяснить ничего не смог, но стал звонить кому-то и в результате подтвердил правильность взятого нами первоначального курса: «Идите в ту сторону, а там спросите». Легко сказать, «спросите»! Мы прошли километра два мимо иерусалимского университета, через дорогу нарисовалось узнаваемое здание кнессета, справа у комплекса приземистых сооружений читалась светящаяся надпись «Israel Museum» … И ни души, лишь изредка проедет одинокий автомобиль, но не станешь же кидаться ему под колеса. Наконец, повстречался, бегущий, как ему казалось, трусцой старичок, то ли профессор университета, то ли депутат кнессета, кое-как объяснил, дай ему бог долгих лет жизни. Проплутав в темноте еще мину десять, мы, наконец, уткнулись в искомое: Yitzhak Rabin Hostel, хостел Ицхака Рабина.

Наш хостел.

 

Аскетичная обстановка «двухкоечного» номера с телевизором, холодильником, кондиционером, душем, туалетом с биде заставила вспомнить номер «люкс» гостиницы «Россия», до недавнего времени украшавшей центр Москвы, со сломанным телевизором «Рекорд», бьющимся током умывальником и толпой голодных тараканов в неработающем холодильнике (впрочем, это было еще при старом режиме).

По-быстрому перекусив какими-то кошерными дордочками, которые нам дала в дорогу Сусанна, мы вернулись в холл, на reception, для выяснения кое-каких деталей моего предстоящего одиночного путешествия через огромный ночной город (Миша вяло настаивал сопровождать меня, но я без труда уговорил его просто поспать; и то сказать, мне в синагоге на Йом Кипур было бы так же весело, как ему в христианском храме на Христову Пасху).  Лицо портье не вызывало никаких сомнений относительно страны, откуда он эмигрировал, и поэтому я без колебаний заговорил с ним по-русски. Несмотря на вызывающую славянскую внешность, мой собеседник, хоть и говорил по-русски без  акцента, но о храме Гроба Господня ничего не слышал и уж, тем более, не смог ответить на мой вопрос, к каким воротам Старого города мне было бы сподручнее подъехать (а может, не хотел дешифроваться?). Он стал безрезультатно звонить своим родственникам и знакомым, с которыми разговаривал исключительно по-русски, пока не вспомнил о своей троюродной сестре, уже много лет работающей экскурсоводом. Выяснилось, что мне следует добираться до Яффских ворот, знакомые же мне Дамасские ворота находятся от храма гораздо дальше.

Миша дал мне мобильный телефон, отнятый на время у тещи, с забитым в память единственным – его телефона  –  номером, написал на бумажке кириллицей «Шаар Яфо» – Яффские ворота, название нашей гостиницы и пароль для таксиста на обратный путь: «Фифти шекельс». Вызванному по телефону таксисту-арабу он что-то долго объяснял, несколько раз настойчиво повторив «Шаар Яфо», а со мной простился с таким выражением лица, будто я ухожу на фронт.

 

Через двадцать минут петляний по городу, по дороге несколько раз спросив меня: «Руси?» – и столько же раз, получив положительный ответ, удовлетворенно констатировав: «Карашё!» – таксист остановился у тротуара и, молча, показал пальцем в темноту. «Шаар Яфо?» – на всякий случай спросил я. «Карашё», - ответил таксист и отобрал у меня «фифти шекельс».  Шагах в ста по указанному направлению были … Дамасские ворота. «Карашё», – подумал я беззлобно.

У ворот и на прилегающей территории клубилась туча, другого слова не подобрать, негров. В белоснежных до полу одеяниях, сверкая в темноте белками глаз и зубами, они что есть мочи лупили в барабаны и под этот грохот пели что-то очень африканское, никак не напоминающее церковных песнопений. В самом Старом городе, за воротами, творилось то же самое, только, ко всему, узкие улочки так стискивали толпы ликующих чернокожих христиан, валившие мне навстречу, что пробраться сквозь них не было никакой возможности, поэтому приходилось прижиматься спиной к стенам и пережидать, пока водоворот очередной толпы не схлынет.

 

Наконец, к половине двенадцатого ночи удалось добраться до храма. У входа в зал с кувуклией образовалось приличное столпотворение, но я, только что закаленный евро-африканцами, без труда сквозь него пробрался на противоположную сторону. Здесь людей было значительно меньше, и мне даже удалось пристроиться прямо у металлического ограждения, отделявшего посетителей от кувуклии. Предстоящая служба должна была проходить шагах в пятнадцати от меня.

Торжественность момента, как бы помягче сказать, портили копты, кто не в курсе – египетские христиане.  У входа в кувуклию греческие монахи суетливо готовили начало службы, что-то приносили, что-то уносили, что-то расстилали на полу. Православный люд – русские, украинцы, греки, немного румын – терпеливо, иногда вполголоса переговариваясь, ждали. Копты же безумствовали: они что есть мочи орали, свистели в два пальца, желая привлечь к себе чье-то внимание. У меня за спиной пристроился двухметровый копт и, сложив ладони рупором, надрываясь, оглушительно орал: «Ибрагим! Ибрагим! Ибрагим!» Ибрагим же стоял метрах в десяти за ограждением и о чем-то разговаривал у стены кувуклии с полицейским, время от времени успокаивающе поднимая руку в сторону вопящего, мол, слышу. Но тот не унимался: «Ибрагим!». Стоящие рядом от зычных воплей затыкали руками уши, кто-то пытался как-то образумить – бесполезно: «Ибрагим! Ибрагим!».

В 3-4-метровый зазор между кувуклией и металлическим ограждением вошли дополнительные силы, человек десять, полицейских, в числе которых были и две девушки. Копты как будто ждали этого: они, что-то угрожающе крича, стали прорываться за ограждение. При этом, здоровяк, звавший Ибрагима, был уже  среди них и казался на фоне остальных заморышем. Полицейские предприняли попытку предотвращения прорыва: сначала они с коптами просто толкали друг друга в грудь, типа, «а ты кто такой?». Потом стали драться в кровь. При этом, смотреть на разъяренных коптов было страшно даже из-за ограждения. Полицейские казались в сравнению с ними детьми, однако, спуску не давали: в шаге от меня коротышка-полицейский, каким-то хитрым приемом повалив здоровенного копта на каменный пол, с видимым удовольствием пинал его ногами, другой полицейского бил другого копта головой о металлический каркас кувуклии. Своих боевых подруг полицейские с началом потасовки отправили в глубокий тыл, но те время от времени оттуда молча выскакивали и своими маленькими кулачками мастерски наносили особо активным смутьянам профессиональные удары по почкам. Скоротечную яростную схватку прекратили взрослые, лет по 50-60, видимо, уважаемые копты, которые гроздьями висли на своих буйных соплеменниках, зачем-то закрывая им ладонями рты и, вскарабкавшись, как по стволу дерева, до ушей, что-то туда шептали. Не менее озлобленных происходящим полицейских другие уважаемые копты, широко расставив руки, но не прикасаясь к блюстителям, оттеснили в другую сторону.

Сквозь образовавшиеся в ходе боя прорехи в ограждении собравшиеся стали проникать к месту службы – она, оказывается, уже началась, хотя это мало кто заметил. Безобразная сцена наэлектризовала и смирных доселе славян, они стали в голос разговаривать, выражать раздражение и досаду. Пожилой благообразной женщине рядом со мной показалось, что какой-то англичанин в образовавшейся давке как-то не так толкнул ее плечом; она, кряхтя, достала из своей сумки сложенный металлический стульчик и со словами: «Вот как дам сейчас табуреткой по морде, нехристь!» – сделала такой откровенный замах, что бедолага аж присел между окружающими. На свое замечание, мол, мадам, не уподобляйтесь диким коптам, вы же в храме, я получил такую нелестную оценку моим внешним и внутренним данным, что предпочел дискуссию более не продолжать.

 

Что меня утешило, так это состязание, спонтанно возникшее между «нашими» и коптами. По ходу службы русский священник в положенном месте трижды восклицал: «Христос воскресе!» – в ответ ему было тысячеголосое «Воистину воскресе!». На это копты затеяли какую-то свою ритмичную кричалку, в которой, как я ни старался, не смог разобрать ничего, кроме звуков «о» и «э», при этом явно желая прокричать ее громче, чем наши. Через какое-то время наши опять: «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!» заметно громче. Египтяне за своё, но, чувствуется, что уже из последних сил. И тут еще раз троекратное: «Христос воскресе!» – то, что грянуло в ответ, мне показалось, способно было обрушить своды храма и разбудить спящий Иерусалим. У меня до сих пор мурашки по коже. Копты на это потерянно промолчали.

Служба была, практически, никакой: греческие певчие на хорах хриплыми голосами пели невпопад, священники, участвовавшие в службе, были одеты, кто во что горазд, и напоминали своим видом группу уставших пенсионеров, из последних сил отбывающих номер, на пятачке перед кувуклией среди священников была такая же давку и толкотня, как и среди собравшихся мирян. Никакого благолепия, суета сует. Раньше, не раз наблюдая по телевизору трансляцию из этого храма пасхальных служб, думал, мол, чьи-то происки, не иначе, жидо-масонов, кого ж еще: не может такое происходить в храме. Однако, действительность показала: «жидо-масоны» еще приукрашивали!

 

Соотечественники! Отмечайте христианские праздники в своих родных церквях! Нечего нам делать за морем. 

 

Потолкавшись еще какое-то время, я пошел бродить по ночному храму. В свое первое посещение я был поражен его величием и размерами, но в ходе ночной экскурсии выяснилось, что то была, может, лишь десятая часть всего храмового комплекса: на разных его уровнях я насчитал несколько церквей и приделов. По слабо освещенным галереям, пронизывающим храм, вдоль стен прямо на каменном полу сидели тысячи людей. Кто тихо переговаривался, кто дремал, но все явно чего-то ждали, я так понимаю, освящения куличей и яиц.

 

Часа в четыре ночи я решил потихоньку двигать до хостела: завтра надо бы еще поснимать, потом еще добираться в аэропорт Тель-Авива, да и поспать пару часов не помешало бы. Я вышел со двора храма, где верующие, уже не стесняясь, спали вповалку под открытым небом. На улочках ночного Старого города царила совершенная тишина и полное безлюдье. Длиннющая крытая улица, в которую уперся переулок, ведший меня от храма, влево терялась в тусклом свете редких фонарей, справа же упиралась в далекое ночное небо. Слева, на пределе различимости, появился еле видимый силуэт военного патруля.  Рядом послышались шаркающие шаги: меня обгонял старый араб в шлепанцах и «арафатке», удерживаемой на голове обручем. Я сказал с вопросительной интонацией в голосе: «Шаар Яфо?» – и показал в сторону патруля. Старик отрицательно покачал головой и махнул рукой в противоположную сторону. «Заманивает, старый пень» – мелькнула мысль, но, поколебавшись, я направился именно туда, куда он рекомендовал.

Метров через 50-60 улочка вывела на площадь, как я понимаю, перед Яффскими воротами. В рядок стояло с десяток такси, их водители (естественно, арабы, ночной Восточный Иерусалим, кто же еще?) сгрудились возле одной из машин. Я подошел, стараясь казаться максимально независимым, и вопросительно дернул вверх подбородком, мол, кто едет? Один из них грозно о чем-то спросил, то ли на иврите, то ли по-арабски, что я перевел как «куда едем, командир?». Я назвал наш хостел и, предваряя следующий вопрос, по возможности, твердо добавил: «Фифти шекельс». Араб помялся и сказал: «Карашё».

 

Вечером, перед отъездом из хостела, я въедливо расспрашивал портье, можно ли постояльцу вернуться ночью, пустят ли его, будет ли открыта дверь и т.п. Портье заверил меня, дескать, никаких проблем, дверь, конечно, будет закрыта, но возле нее постоянно сидит охранник, в крайнем случае, следует постучать в стеклянную дверь. На мой долгий стук десятишекелевой монетой по стеклу, действительно, появился заспанный охранник с пистолетом на боку и кивком головы вверх как бы спросил, чего мне. Я был так измотан, что где-то открылась какая-то чакра и из глубин сознания полезли английские слова: «Айм, – говорю, – хир хочу слипен». При слове «хир» я ткнул пальцем куда-то за охранника, а произнося «слипен», сложил ладони подушечкой и сунул их под щеку. «Намбер?» – не унимается цербер. На пальцах показываю 1, 4, 1. Охранник повторяет свой жест головой, при этом как бы вращая виртуальный ключ в замке, мол, где мой ключ? На что я ему: «Май френд вон там вот, – тычу пальцем, – слипен». Этот мне из-за стекла жестами показывает, звони, мол – и пропадает. Вот и пригодился тещин телефон: «Миша, – трагически шепчу в трубку, – меня здесь какой-то шлимазл не пускает!». Через какое-то время за стеклом появляется помятый Миша и этот нехороший человек. Они о чем-то коротко побеседовали, и, наконец, я был впущен. Как потом оказалось, охранник побежал в наш номер с вопросом, ждет ли Миша кого, и если ждет, то с какой целью. Тот подробно отвечал, после чего охранник попросил его пройти к двери и убедиться, тот ли я человек, которого он ждет. Служба есть служба, особенно в такой неспокойной стране. При этом, ни когда мы вселялись в хостел, ни когда выселялись из него, наши паспорта никто даже не спросил.

Уснул я еще до того, как моя голова упала на подушку.

 

Утро светлого Христова Воскресения совпало с маленьким плотским праздником Миши: закончился Песах, и он уже не должен был грызть мацу, завистливо поглядывая на мой хлеб, о пиве я уж и не говорю. Поэтому мы завтракали в номере пивом и разнообразными, только что испеченными хлебо-булочными изделиями, вдруг, как по волшебству, появившимися во всех маркетах – до этого утра эти деликатесы можно было приобрести лишь в «русских» магазинах.

«На закуску» программы моего турне мы оставили район Меа Шеарим, место компактного проживания крайне ортодоксальных евреев. Этих своих соплеменников Миша, как я понял, опасался гораздо больше, чем арабов, и на первых порах наотрез отказывался идти в их логово.

 

Большинство протестов, демонстраций, митингов и вообще беспорядков (арабы отдыхают!) в этой и без того неспокойной стране исходят как раз из этой части израильского общества. А уж на своей-то территории чужаков, включая светских евреев, они терпят из последних сил. Что слегка успокаивало, так это остатки идиша в Мишиной памяти, языка, на котором большинство обитателей Меа Шеарим предпочитают общаться.

По старым фотографиям, по кадрам кинохроники у нас у всех, наверное, сложился визуальный образ «местечка», то ли городка, то ли села на Украине, в Белоруссии, Польше, населенного преимущественно евреями. В Европе местечек уже не осталось. Последнее местечко на земле – Меа Шеарим. Убрать с улиц автомобили (а по субботам их-таки нет) – и полное впечатление, что на машине времени переместился в какой-нибудь Бердичев или Балту XIX века. И дело даже не во внешнем виде здешних обитателей (мама другого моего израильского друга, Голда Соломоновна, спустя свой первый месяц пребывания в Израиле, в Хайфе, вернувшись из магазина, ошеломленная, сказала сыну: «Наум, я сегодня видела евреев!», – имея в виду этих самых ультраортодоксов), а в непередаваемой атмосфере патриархальности и провинциальной расслабленности, которыми пропитано здесь все, от выражения лиц до не знавших штукатурки стен домов.

 

На узкой улице, на которой обгон невозможен, даже если выехать на тротуар, у дверей своей лавки, скрестив руки на груди, стоит хозяин в кипе, бороде и пейсах.  Проезжающая машина притормаживает напротив него: то ли родственник, то ли знакомый, то ли еще кто. Хозяин лавки наполовину скрывается в открытом окне пассажирского места, о чем-то беседуя с водителем. Минуты через три разговор, вроде как, заканчиваются, собеседники прощаются, хозяин лавки возвращается на свое место и принимает привычную позу. Машина трогается, но метров через пять останавливается, сдает назад, и разговор продолжается еще какое-то время. Пока идет беседа, за остановившейся машиной выстраивается вереница автомобилей, включающая городской автобус, небольшой рефрижератор, десяток такси и множество частного автотранспорта. Хвост вереницы теряется за неблизким поворотом. И хоть бы кто посигналил или еще как-то выразил свое нетерпение!

 

«Сам вид наших ортодоксов представляет собой доказательство существования Бога, т.к. никакая эволюция и естественный отбор ничего подобного создать не могли», – как-то так выразился в свое время Игорь Губерман. Внешний облик обитателей района весьма разнообразен, при этом одинаково, мягко говоря, непривычен для неподготовленного глаза. В зависимости от принадлежности к той или иной религиозной группе, подгруппе и подподгруппе, мужчины носят или белые, или черные чулки, лапсердаки или халаты, халаты или белые, или серые, или в полосочку, на головах или широкополые шляпы, или меховые шапки, или кипы самых разнообразных фасонов, расцветок, узоров и материалов, из которых они сделаны. Непременным атрибутом являются косматые бороды и пейсы. Дети одной семьи, как правило, одинаково одеты: на мальчиках, независимо от возраста, например, жилетки одинакового цвета и рисунка, а на девочках – точно такие же платья. Может, чтобы легче было найти отбившееся чадо в толпе? Женщины, правда, разнообразием одежд не отличаются и похожи на одинаково серых мышек, разве что некоторые из них в париках, а некоторые без, но все с покрытыми платками головами.

 

Некоторое оживление в полусонное состояние квартала вносят мальчишки, которые носятся, лавируя между прохожими и машинами, на велосипедах и самокатах. Развевающиеся при этом на ветру пейсики почему-то делают их похожими на эльфов.

 

Мы еще за несколько кварталов от Меа Шеарим нацепили на себя кипы, для маскировки, как сказал Миша, хотя, на мой взгляд, кипа на моей голове лишь подчеркивала мою здесь чужеродность. К Мишиному облегчению, местные жители отнеслись к нам достаточно индифферентно. Правда, мою фотокамеру провожали весьма подозрительными взглядами, а на каждый ее щелчок все вздрагивали в радиусе нескольких метров, останавливались и долго смотрели нам вслед задумчивым, холодящим спину взглядом.

 

Побродив несколько часов по Меа Шеарим, мы стали, к заметному Мишиному облегчению, выбираться «в город». После «еврейского квартала» он показался пресным и ординарным, типа какого-нибудь Мелитополя. 

Если бы не обложка книги  точно Мелитополь!

 

На побывку.

 

Много нищих.

Нищие курят дорогие сигареты и ведут асоциальный образ жизни.

Собрат-фотограф.

Несколько затравленный вид собрата позволяет предположить, что он из «наших», желто-зеленый же фонарь под левым глазом  что его представления о прекрасном совпадают с мнением его клиентов в недостаточно полной мере.

 

Городской трамвай после Меа Шеарим кажется чем-то инопланетным.

 

Оставалось еще какое-то время до нашего отъезда в Тель-Авив. На глаза попалась афиша, рекламировавшая некий ледовый фестиваль. Температура воздуха в тот момент зашкаливало далеко за 30 градусов, к городу из пустыни, согласно предупреждениям синоптиков, подбирался суховей – и нам стало любопытно.

Не имея представления, где все это находится, мы взяли такси, причем Миша долго торговался с «русским» таксистом и сбил цену с 60 до 40 шекелей. Привезя нас на место, таксист вкрадчиво говорит: «С вас шестьдесят пять шекелей». Миша напомнил ему о договоренности десятиминутной давности. «Да? – удивляется таксист, – я и забыл». («Мы, гусские, никогда не обманываем дгуг дгуга».)

Выстояв длинную очередь в огромный ангар, установленный на площади старого иерусалимского вокзала, и получив в гардеробе теплые куртки, мы вошли в гигантский холодильник. Градусник над входом предупреждал о температуре в минус 10 градусов, но на контрасте с уличным зноем было ощущение холода полярной антарктической ночи.

Не думаю, что евреям-сибирякам это шоу было интересно, во всяком случае, никто из посетителей сибиряком не выглядел. Все были явно ошеломлены как температурой, так и видом самого льда, из которого здесь были изваяны копии многих достопримечательностей Иерусалима, от Башни Давида до городского трамвая. Дети осваивались здесь моментально и сразу неслись на ледяные горки, взрослые же заворожено трогали ледяные стены, разве что не нюхая их. Миша подслушал тихий разговор пожилой супружеской пары: «Смотри, он прозрачный!».

 

Неожиданно на глаза попалась барная стойка, сделанная, как и все здесь, изо льда. За стойкой стояла девушка в обмундировании полярника и бойко чем-то торговала. Оказалось, за 10 шекелей здесь можно было выпить из крошечной пластмассовой рюмочки по 50 граммов ледяной водки «Абсолют», чем мы моментально и воспользовались, тем более, что вид Миши вызывал серьезные подозрения на предмет гипотермии. На мой вопрос девушке, а где, мол, положенный соленый огурец, она на полном серьезе по-русски ответила: «Не подвезли».

Миша у ледяной барной стойки.

 

На автовокзал мы приехали по времени буквально впритык. Купив билеты на автобус, стали пробираться на перрон. Вдруг, как из-под земли, возникло большое количество солдат с автоматами. Чей-то хриплый, не сулящий ничего хорошего, голос в динамиках, развешанных по всему зданию, что-то коротко, то ли сказал, то ли приказал. Солдаты стали теснить пассажиров вон из автовокзала. Миша перевел: «Обнаружена подозрительная сумка, всем покинуть помещение!» – и успокоил, дескать, обычное явление, сейчас подвезут робота-взрывотехника, тот во всем разберется. «Как долго», спрашиваю. «Не переживай, без нас автобус не уедет», – Мишиным мыслительным способностям те 50 граммов «Абсолюта» на пользу явно не пошли: автобус, может, и не уедет, но самолет точно ждать не будет. Выбираю солдатика с русыми волосами: «Как долго?» – «Если повезет, – говорит тот по-русски, – часа три-четыре». Хорошее дело! Самолет вылетает через четыре с небольшим часа! Хватаю за руку Мишу,  впавшего в ступор, расталкивая толпу, несемся за пределы автовокзала к стоянке маршрутных такси, которую я заранее приметил. Небритый худой араб, как бы диспетчер на стоянке, радостно кому-то кричит в телефон: «В автовокзале бомба! Всем срочно на линию!».

Минут через пять в моментально забитой маршрутке мы уже неслись по темнеющим улицам Иерусалима. В Тель-Авиве нам еще предстояло пересесть на поезд и доехать до аэропорта, встретить там Сусанну, которая должна была подвезти туда мой багаж, пройти контроль, зарегистрироваться…

Не знаю, почему, но контроль моего отлета со стороны спецслужб Израиля был куда суровее, чем контроль прилета. Тут и проверка документов не только моих, но и моих провожающих, и долгое выяснение у них, кто я такой и откуда они меня знают, и как давно Миша с Сусанной в Израиле, и откуда они эмигрировали. Тут и проверка моих знаний данных моего паспорта (девушка из Шабака – контрразведка и борьба с терроризмом – отворачивая от меня открытый паспорт, называла мою фамилию и вопросительно смотрела в глаза: знаю ли я свое имя?), и въедливое выяснение, нет ли в моем багаже посылки, которую через меня кто-нибудь пытается передать: «Никто не передавал? Вы уверены? Вы же понимаете, посылка может выглядеть вполне безобидной, а на самом деле, оказаться бомбой! Так не передавал? Точно?». Тут вклинилась Сусанна, мол, я передала флакон лекарства для своей тети и баночку «Нутеллы» (блин, у нас «Нутеллы» нет!). Глаза у девушки из Шабака загорелись, и нас отвели к отдельной стойке, где, слегка отстраняясь, попросили Сусанну отвернуть крышку флакона с лекарством и открыть «Нутеллу»; над этими емкостями поводили ваткой, сунули в какой-то прибор, судя по всему, газоанализатор, и с видимым сожалением отпустили, прикрепив к моему багажу какую-то желтую бирку, а к паспорту приклеив липучую желтую бумажку с ивритскими письменами.

 

Дальше Мише с Сусанной идти было уже нельзя, и мы наскоро, скомкано попрощались: время не просто подпирало, оно давило.

Следующим рубежом был «паспорт контрол». Девушка в будочке покрутила в руках мой паспорт и с сильным акцентом по-русски спросила меня, а где такая желтая бумажечка, которую на мой паспорт должен был приклеить Шабак, и из которой следовало, что со мной все, типа, окей? Я обмер: действительно, а где же она, ведь я собственными глазами видел, как всего несколько минут назад ее цепляли на мой паспорт?! Я в нагрудный карман, где лежал паспорт: бумажка, отклеившись от коленкоровой обложки документа, намертво прилепилась к железнодорожному билету. Я виновато протянул этот билет девушке, уже представляя, как мне придется ночевать в аэропорту, как с утра надо будет звонить в Кармиэль, мол, help, в самолет не пустили… И тут произошло то же, что и в день моего прилета: девушка «пожала плечиками, жмакнула в паспорт  какой-то штемпсель» и сказала: «Гуд бай». Круг замкнулся.

 

За время моего отсутствия одесский аэропорт не отрастил себе «хобота», как у тель-авивского, и поэтому под моросящим дождем и пронизывающим ветром при температуре плюс 6 градусов, перепрыгивая через лужи, я вместе со своими попутчиками бежал к автобусу, остановившемуся почему-то метрах в ста от трапа. На часах была полночь.

Еще через два с небольшим часа, небывало удачно, без очереди и проблем миновав украинскую и приднестровскую таможни, я спал у себя   д о м а. 

 

К о н е ц

Начало здесь 

 

Несколько фотографий, стыдясь и краснея, я спёр из Сети. Надеюсь, их авторы не будут держать на меня зла.

 

 

 

 

Другие путешествия 

 

Путешествие №1  Ташлык 

Путешествие №2   Дубоссары, Гояны, Дойбаны

Путешествие №3   Спея, Тея, Токмазея, Красногорка и Бычок

Путешествие №4   Индия

Путешествие №5   Роги 

Путешествие №6   Новая Жизнь, Воронково, Бол. Молокиш, Гараба, Плоть

Путешествие №7   Роги-2

Путешествие №8   Делакеу

Путешествие №9   Днестровск, яхтклуб 

Путешествие №10 Цыбулевка, Гармацкое, Рашково, Валя-Адынкэ

Путешествие №11 Погребы, Пырыта

Путешествие №12 Вадул-Рашков

Путешествие №13 Праздники в селах: Тея, Коротное, Чобручи

Путешествие №14 Гура-Быкулуй

Путешествие №15 Осень: Копанка, Талмазы, Слободзея, Роги, Токмазея

Путешествие №16 Церкви

Путешествие №17 Церкви (продолжение)

Путешествие №18 125 километров войны. Гура-Галбеней

Путешествие №19 Танк у дороги. Чинишеуцы

Путешествие № 20 В Ташлык с гимназистами

Путешествие № 21 Таинственный крест. Рогожены

Путешествие № 22 Крест. Продолжение: Спея, Мерены, Кошерница

Путешествие № 23 Крест. Предварительный финал: Тея, наша Спея, Делакеу

Путешествие № 24 Бросок на север